22
0
Густав едва слышно что-то промычал, а затем добавил.
– А как же коты?
– Я сказал, что белый котенок плохо на них реагируют, но не говорил, что они смеют к нему приближаться. Так что колья здесь поставлены не столько для спокойствия бродячего зверья.
Густав опять что-то прогудел.
Затем, отринув тень сомнения, он вошел внутрь. Что же, хотя бы внутри школа ничем не отличалась от сотен, виденных им прежде.
Довольно просторный двор, малую часть которого занимал цветущий сад, а большую – тренировочная площадка с разнообразными снарядами.
Несколько декоративных прудов с такой же декоративной рыбой, большое деревянное жилое здание, с общими комнатами учеников и отдельным крылом учителя.
Учитывая поздний час, ученики спали.
Единственным, что выдавало в школе действующее, а не заброшенное заведение, стало присутствие того самого белого котенка. На его белоснежной шерстке Густав заметил несколько черных полос, а еще то, что, казалось, выглядело шрамами.
Хотя откуда могут быть шрамы у котенка, который игрался лапкой с рыбой в пруду. Проклятье, да этот пушистый мог уместиться на ладони ребенка!
И, тем не менее, что-то, при взгляде на него, дрогнуло в груди Густава.
Но мысли о странном зверьке покинули чертоги его разума стоило только чуткому слуху уловить первые музыкальные ноты.
В беседке в саду, под цветущей вишней и яблоней, сидел мужчина, чьи лучшие годы остались позади. Но, тем не менее, он еще сохранил свою былую силу и мощь."
"Большого роста – почти такого же, как Жарг, он имел мощную комплекцию. Но не настолько, что выглядеть тем же монстром, что и кузнец.
Скорее это были мышцы человека, который получил их не за работой, а в течении множества битв и сражений.
Лицо, некогда молодое и красивое, теперь было покрыто вереницей глубоких морщин и шрамов. Волосы, стянутые в тугой хвост, сверкали в ночи густой сединой, которая резко контрастировала с их родным, черным цветом.
В них звенели фенечки и качались, в такт потокам ветра, три белых пера.
И яркие голубые глаза смотрели куда-то в бесконечность вселенной, а ловкие пальцы перебирали струны Ронг’Жа. И, видят боги и демоны, Густав никогда не слышал, чтобы кто-то так играл.
Играл так, что в его музыке виднелись горы и дали, моря и океаны. В его музыке жили люди, любили и предавали, сражались и умирали. Звезды рождались и гасли в потоках этих нот. И, казалось, что уже не музыка сливается с качающейся вишней и яблоней, а это яблоня и вишня преклоняются перед искусством мастера.
Густав моргнул и наваждение исчезло.
Ронг’Жа же лежал рядом со стариком… хотя нет – воином чуть более, чем средних лет. Да, теперь Густав не сомневался, что это действительно был воин.
