Сплевывает кровь на песок, зубы сломаны. Глаз не открывается.
Вижу кроссовки Беса.
Встаёт между нами.
— Да отпустите вы его! — пытается убрать Алёна, удерживающие меня руки пацанов.
Её прохладные ладони скользят мне на лоб, потом на горло.
Заломленную руку наконец-то отпускают.
— Пусть лежит от греха, — продолжают держать пацаны.
Глаза Рустама закатываются. Отключился.
Бес делает глубокий вдох.
— Скорую вызывай, Ал""eн.
Оглядывает пацанов.
— Драки никто не видел, ясно? Кто её начал, тоже никто не видел. Только я.
— Ясно! — встают пацаны, отпуская меня.
— Ушли все.
Хватается за голову.
— Так… Мать твою, Тарханов… Алёна, отойди от него, он в порядке. Рустама, давайте, реанимируйте с Любой. Только ментов нам не хватало!
Присаживаюсь на лавочку, опуская лицо в ладони. На отходняках вс""e тело трясёт.
Бес садится рядом.
Вокруг Рустама суета. Он приходит в себя. Дезориентированно и тупо моргает заплывшими глазами. Его уводят.
— Ты не имел права замять её избиение, — хриплю я. — Как ты мог?!
— У меня были на то причины. Я не мог его тогда посадить.
— Не могло быть никаких причин! Никаких!! Я не буду у тебя больше тренироваться, — в сердцах заявляю я. — Хочу уйти из команды.
— Это твоё право, Марат. Я дам тебе самые лучшие рекомендации.
Моё сердце ещё раз разбивается. Мне страшно, что авторитет Беса больше внутри меня не будет давать ориентиров.
— По этой ситуации… — продолжает он. — Так как я больше не твой тренер, лещей ты от меня за эту выходку не получишь. И комментариев тоже. Но, если дойдёт до ментов, ты должен говорить, что он ударил первый. У Рустама приличный анамнез, а ты у меня чистый перед ментами. Я буду свидетельствовать, что драку начал он. Понял меня?
— Ты же не можешь его посадить!
— Не мог. Теперь — не принципиально.
— Почему?
— Когда это всё произошло, отец лежал с обширным инфарктом в больнице. Эта новость его бы добила. Я сделал так, как посчитал возможным, чтобы спасти его и дело всей его жизни — школу. А с Рустамом у нас бой на другом «ковре». Может, я и не прав, но это мой выбор и моя ответственность.
«Врата небес», — вспоминаю я уважительное отношение Бессо к родителям. И сколько он нам всегда втирал про это, что мать и отец — это не порицаемо. Особенно Шмелю, тот всегда с родоками в контрах.
— Ясно.
Вс""e понимаю. Сердцем принять вс""e равно не могу! Оно кувыркается в груди от мысли, что Алёна пережила жесть. И её никто не защитил.
— Сейчас умойся, пусть девочки снимут побои. Бумаги в «травму» отправят.
— Да, какие побои?! — сплевываю кровь.
— Травма гортани, закрытая черепно-мозговая, пусть ещё напишут что-нибудь. Множественные ушибы тканей. Что там обычно? Они сами знают. Давай…
Киваю.
Мне так внутри тяжело уйти от него сейчас.
