Благодаря этим снам я стала ненавидеть утро.

Так много хочется сказать, но слова сейчас — ничто. Бесцветная пыль, звук, не имеющий силы. Остаётся только надеяться, что Матвей и так поймёт. Что всё во мне для него. Непрекращающиеся слёзы, каждый сорванный вдох, каждое отчаянное касание.

Он сжимает мои щёки руками, глубоко вдыхает, будто желая высосать между нами весь воздух, целует с новой силой. Мои пальцы путают его волосы, вспоминая их густоту, трогают шею, забираются под расстёгнутую рубашку. Дело не в сексе, совсем не в сексе. Просто мне надо, потому что страшно не успеть.

Слышу глухой стук сбрасываемых ботинок, чувствую его руки у себя на бёдрах. На мне джинсы… Джинсы — это плохо… Мне нужно ощущать его голой кожей. Матвей заматерел. Грудь стала рельефнее и шире, плечи крупнее. Но запах по-прежнему не изменился. Он пахнет светом."

"— Ты какая красивая… Даже не представляешь… Как можно быть такой?

А я не представляю, как можно быть таким, как он. Правда не представляю. Мне жаль каждую женщину, на чьём пути он повстречался, потому что его невозможно забыть.

Слёзы всё продолжают течь. Если я не плакала полтора года, это не значит, что их не было. Они копились и наконец увидели свет. Я по-прежнему не умею говорить так, как Матвей: отчаянно и бесхитростно сыпать комплиментами. Но губы сами шевелятся, выталкивая наружу торопливую бессвязность:

— У меня никого… Никого… Совсем никого.

Совсем. Два года я никого к себе не подпускала, даже когда принимала решение пробовать. Потому что привыкший к солнцу не согласится на безжизненный свет ламп.

Моё плечо задевает угол стены, его ладонь сдавливает живот и, спустившись, дёргает пуговицу на джинсах. Рубашка Матвея расстёгнута мной до конца, и теперь я отчаянно сражаюсь за его брюки. Приходится прекратить, когда он тянет вверх мой свитер.

Приходится открыть глаза, потому что Матвей перестаёт меня целовать. Его грудь ходит ходуном, расширенные зрачки зафиксированы на моей шее.