Вон, третья жена, и сызнова пустая, как проклял кто.
Я деликатно кашлянула. Ну, я не буду разрушать чужие иллюзии.
— Осьмой год женат, и все пустая, — продолжал Обрыдлов. — Но — а куда ее девать? В приорию без света ей не уйти, разве что тебя подсобить попросить? Говорят, ты мужа своего порешила, матушка? И как это у тебя, соловушки, получилось, а-ха-ха-ха!
Он захохотал так, что стены ходуном заходили, а я похолодела. Да, еще меня в глаза обвиняют в убийстве, и если то, что я видела во сне, правда, то даже робкая забитая Липочка могла превратиться в дикого тигра. Если ее покойный супруг поднял руку на детей…
Но пока обвиняют меня обыватели, а не прокурор, жить можно спокойно.
— Если бы я согласилась отдать Евгения в обучение… — начала я, перекрикивая хохот Обрыдлова и не очень надеясь, что он расслышит.
— Нет-нет, матушка, теперь не проси, — разом оборвав смех, серьезно заявил он. — Ты, может, и случайно умом повредилась с испугу, а мне такого не надобно. Этак я начну таких, — он покрутил пальцем у виска, — к себе брать, а после у меня смертоубийства случатся.
Резонно, при такой конкуренции ему следует крайне внимательно смотреть, кого он принимает к себе в дом.
— Я не отдам сына никому и никуда, — стиснув зубы, пообещала я. Самой себе, бывшей себе самой. — Мне интересно, что было бы с его наследством, если бы он попал в обучение к вам, Пахом Прович. Да, я знаю, что все, что у нас теперь есть, это старый склад, где мы и живем. Но хотя бы с этим.
Обрыдлов наклонил голову, свет из окна игриво сверкал на лысине. Чем дольше я говорила, тем больше он отчего-то мрачнел.
— Ну, — помолчав, ответил он и наклонил голову в другую сторону. — У меня мальчонки больше голодранцы. Один Семка — сапожников сын, так там окромя него еще семеро. Но ты, матушка, так-то уж не чуди, я купец, а не шельма, на чужое руку накладывать. Вырос бы мальчишка, так решили бы, что с теми рядами делать. Мне в таком месте, какое оно сейчас, торговать не с руки, я-то вовремя свое продал, а Матвей!.. Говорили ему — не тягайся ты с миллионщиками, побойся, продай ряды! Молодой, горячий, купцу дела с такой головой вести…
— Какие ряды? — прохрипела я, едва у меня вообще прорезался голос. Обрыдлов излагал буднично, по-стариковски, жалуясь мне, каким мой покойный муж оказался недальновидным. Мне на его ошибки в ведении бизнеса было, понятно, уже наплевать. — Какие ряды, Пахом Прович? У моего сына есть какие-то ряды, что за ряды?
Что я несу, и меня не оправдывает, что я внезапно узнаю о каких-то рядах в наследстве моего сына. Могла бы и не узнать. Скорее всего, для подлинной Олимпиады это не было тайной.
Или было?
Глава седьмая
— Затвердила!.. — поморщился Обрыдлов, двигаясь от меня вместе с креслом, пока не уперся в стену.
