Я наощупь поставила корзинку на стол, механически, сама не зная как, вероятно, сработала мышечная память тела Олимпиады, подкрутила фитилек.
Тишина не смутила. Парашка водила детей на улицу, что и понятно, они бы зачахли в этом мраке. Но что я не ожидала увидеть никак — пустоту.
Моя неубранная кровать. Сундук, и даже бумаги на месте — а я просила Парашку их спрятать, и ей влетит. Вот платье, в котором я была вчера и в котором выходить в люди было зазорно. Вот завтрак и творог, совсем нетронутые. И мой ночной горшок.
Пустота была в другом, и я почувствовала, что на меня надвигается мрак и парализует. Я не хотела дышать, не хотела смотреть, не хотела видеть то, что видела. Мир стал двухцветным — черным и серым, сузился до коварной клетки, готовой сдвинуть стены и раздавить несчастную мать, у которой отняли смысл ее жизни — и так было бы милосердней.
Ничего, вообще ничего, ни единого признака того, что в этой комнате жили дети. Затхлый воздух с хрипом ворвался в мои легкие, и я бессильно, отчаянно и протяжно заорала, оседая кулем на грязный пол.
Глава восьмая
Еще немного, и я сорвала бы дверь с петель. Пробила кулаком стену и, возможно, дотянулась бы до чьей-то шеи, не сходя с места.
Но из всех суперспособностей мне досталось лишь тяжелое дыхание, словно на меня надели шлем и подключили к искусственным легким."
"Я сшибла с ног знакомую мне безымянную девицу, она отлетела к стене, полный посуды поднос грохнулся на пол. В глазах у меня было темно, я неслась на ощупь. Я помнила, из-за какой двери раздавался голос Ларисы, но я не успела до нее добежать.
— Что кричишь, барыня? — рявкнула на меня выскочившая в коридор Парашка, и я застыла, набирая в грудь воздух. Как она позволила забрать детей? Убью, я ее сейчас просто убью, терять мне, наверное, уже нечего. — Детей напужала! Да что с тобой стряслось-то опять?
Воздух жег легкие, взгляд мутнел, но уже не от гнева или ненависти. Гул крови в ушах ослабевал, и я слышала испуганный приглушенный рев, несомненно детский.
— Иди, иди! — Парашка посторонилась и шире открыла дверь, детский плач стал громче. — Скаженная, ну что с тобой делать прикажешь?
— Что… — только и смогла выдавить я. Чтобы не заорать снова, теперь уже от облегчения, я с силой прижала запястье ко рту и беспощадно впилась в него зубами. Мне не нравилось то, что со мной происходило, может быть, так и начинают сходить с ума?
Старческое лицо Парашки пошло льстивыми морщинками.
— А вот Лариса Сергеевна, благодетельница, матушка, — запела она, щуря глаза, — тебе с барчатами комнату дала! Что ютиться в каморке, барыня?
— Какая она тебе барыня? — услышала я и не обернулась резко лишь потому, что меня все еще накрывало бессильным параличом. — Была барыня, да вся вышла.
