Тотчас запахло дымом: делать «холостой» выхлоп энергии было опасно…
Вопль повторился, но теперь уже близко, сразу же за стеной — тоскующий, зовущий голос — и следом долгий отчаянный стук в дверь. Пока Ражный снимал путы, младший Трапезников стучал и кричал исступлённо, безостановочно, и гончаки в вольере, реагирующие на каждый шорох или нестандартное поведение, при этом хранили полное молчание.
Дождь на улице разошёлся вовсю. Макс напоминал мокрого молодого зверя, потерявшего свою нору.
— Входи, — разрешил Ражный.
Парень переступил порог и остановился, не зная, куда идти в полном мраке. Пришлось вести его за руку, а когда в доме загорелся свет, он закрылся рукой и прилип к стене. На бледном, вытянутом лице оставались одни огромные и почти безумные глаза. Ражный подал ему миску с остатками разведённого хмельного мёда, однако Макс сопротивлялся, выставляя руки:
— Нет! Не буду! Не хочу! Вино не помогает!.. Станет ещё хуже, я знаю.
— Это не вино, попей. Это напиток, дающий силы.
— Снадобье? Лекарство?..
— Можно сказать и так…
Он взял миску, понюхал. Отхлебнув, попробовал на вкус и выпил залпом.
— Это ты ходил к «шайбе» недавно? — строго спросил Ражный.
— Нет, я не ходил, — виновато проговорил младший Макс.
— А кто ходил?.
— Не знаю… Я лежал на земле.
— Где остальные?
— Не знаю…
— А что ты знаешь?
— Знаю, что беда пришла, дядя Слава, — сказал обречённо. — Я погибаю.
— Держись, ты мужчина, — он силой усадил парня на скамейку. — Привыкай. Иногда жизнь бьёт больнее.
— Больнее не бывает. Я люблю её. Мы с Максом её любим… Дядя Слава, а ты тоже считаешь, мы виноваты?
— Нет, я так не считаю, — заверил он. — Но почему мне ничего не сказали? Когда нашли её в лесу? А ведь ещё в прошлом году нашли, верно?
— Верно…
— Ты же знал, что я ищу Милю? Знал и обманывал меня.
— Мы не обманывали! — вскричал Макс. — Она попросила, чтобы не говорили… А потом, когда поймали её, ты уже не искал. И никто не искал…
— Поймали?..
— Она сначала боялась нас, не давалась в руки, не подпускала близко… — вспоминая, он на минуту оживился. — Но мы её приручили. Мы срубили ей домик, избушку на курьих ножках, железную печурку поставили, с дровами. А была уже осень, снег выпадал… Она все ещё босая ходила и мёрзла. И не стерпела, забралась в избушку и уснула. Там дверь была от медвежьей западни, отец научил. Захлопнулась намертво, изнутри не открыть… Мы стали её кормить, разговаривать, и она скоро привыкла.
— Отец знал, что поймали?
— Не знал… Дядя Слава, она сама не хотела выходить к людям! Мы ей говорили, упрашивали хотя бы на зиму к нам пойти жить — не пошла.
— Я верю.
— Она была такая прекрасная!.. Мы приезжали каждый день, чтобы полюбоваться. Ей же было скучно одной жить.
