Они все были там — кроме доктора, о котором напоминала только брошенная на полу потрепанная куртка, и, войдя, я услышала только обрывок Лениной фразы:

— …сам ему скажешь? А то давай, я с тобой?

— Да ладно, — сказал Сережа, — я справлюсь. — И я тут же поняла, что на этот раз все иначе, что не было никаких споров, а если и были, то закончились эти споры еще вчера, ночью; видимо, что-то все-таки изменилось в этой нашей странной компании, что-то важное, а я просто не успела заметить, когда именно это произошло, и к сегодняшнему утру решение уже принято, и принято единогласно — мы уезжаем.

Если можно было бы уехать отсюда немедленно, не дожидаясь ничьих разрешений, не теряя времени на еду — мы, пожалуй, сделали бы это с удовольствием, но дети были голодны, и до Сережиного возвращения нам в любом случае нечем было заняться, так что в то время, как мы с Наташей с ужасом разглядывали дровяную плиту, на которой эту еду предстояло готовить, Андрей сбегал на улицу, к машинам, и смущенно выложил на стол две пачки гречки, тушенку и большую алюминиевую кастрюлю. Пять незнакомых женщин наблюдали за нами молча, критически; это было их жилище, их территория, и делать вид, что их нет в комнате, было бы бесполезно.

— Эта, что ль? Стриженая которая?..

Я обернулась.

— Тшшш, — сказала беременная с платком на животе и хихикнула, снова прикрывшись рукой, а хозяйка, уверенно выдержав мой взгляд, медленно кивнула.

Разорвать пакет, высыпать гречку в кастрюлю, эти чужие, неприятные женщины смотрят именно на меня и говорят обо мне, не стараясь даже понизить голос, и по какой-то неясной, необъяснимой причине именно я им не нравлюсь, налить воды — где у них тут вода?

— Простите, — сказала я, — а где можно взять воды?

— Воды тебе, — сказала наша вчерашняя хозяйка после внушительной, почти театральной паузы.

— Воды, да, — повторила я — все это уже начинало меня раздражать, — кашу сварить.