Он закончил речь под аплодисменты директоров и приглашенных, сидевших в креслах по ту сторону стола. Довольно солидная часть зала тоже зааплодировала. Спокойно выждав, пока зал затихнет, он продолжил очень тихим голосом:
— Получилось так, что в последнюю минуту у нас обозначился еще один кандидат… Кандидатура, скажем так… несколько сумасбродная…
Я вжался в кресло.
— …поскольку этот человек состоит у нас на жалованье. Он еще молод, и работает у нас всего несколько месяцев… Так сказать, пришел прямо со школьной скамьи.
Среди присутствующих раздались смешки. Я еще больше вжался в кресло.
Я бы отдал сейчас что угодно, лишь бы оказаться где-нибудь в другом месте.
— Я хотел его отговорить, чтобы вы не тратили время попусту, но потом сказал себе, что всем нам, после того что случилось на Бирже, недурно будет улыбнуться друг другу. Если у него нет ощущения смехотворности происходящего, то у нас-то чувство юмора осталось…
Из зала послышались насмешливые восклицания, и Дюнкер спокойно отправился на место. На его губах играла довольная ухмылка.
Меня просто ошеломила подлость и гнусность последнего высказывания.
Проходя мимо меня, он повернул голову и смерил меня презрительным, сардоническим взглядом.
Не успел он сесть на место, как финансовый директор взял со стола микрофон:
— Итак, я передаю слово второму кандидату в президенты общества, месье Алану Гринмору.
Я сглотнул, и внутри у меня все сжалось, желудок просто прирос к позвоночнику. Тело налилось свинцом, словно меня вместе с креслом закатали в бетон."
"Иди. Надо идти. У тебя нет выбора. Вставай!
Я сделал над собой титаническое усилие и встал. Все директора повернулись ко мне, у некоторых на лицах читалась насмешка. Приглашенные со своих кресел справа от меня глядели так же. У меня перехватило дыхание, и я вдруг ощутил себя раздавленным и одиноким, ужасно одиноким.
Листки с докладом я зажал в руке. Первые шаги к трибуне дались мне особенно тяжело. Я шел по сцене, а публика все приближалась и приближалась. Господи, хоть бы кто-нибудь выключил в зале свет, что ли… И оставил бы только прожектор, направленный на сцену… В луче прожектора мне и то было бы легче: я бы не видел всех этих ухмыляющихся лиц, которые таращились на меня, как на зверя в зоопарке.
Я все шел и шел, и каждый шаг был тяжким испытанием. На меня давили сотни взглядов. Я, как гладиатор, вышел на арену навстречу львам, и меня разглядывал жаждущий крови плебс. Мне даже показалось, что по мере моего приближения из зала послышались насмешки.
