— Я Гаврилу Афанасьевича послала ловить сладкоречивого гада, так ты покарауль его, да помоги, чем сможешь. Боюсь я, что обхитрит он боярича и ускользнет.
Милослава встала у прохода, прикрывая дочь.
— Понял, — кивнул Гришка. — Еремея Профыча ставить в известность?
— Ни словечка ему! Коли будет успех, тогда скажем, а пока всё должно быть шито-крыто. Понял? — Евдокия приподнялась и держась за Гришкин кафтан, требовательно посмотрела на него.
— Всё исполню, — азартно отрапортовал воин и выбежал из горницы.
— Мам, подушечку под голову дай, — жалобно попросила Дуня.
— Ты чего устроила? — грозно нависая, зашипела боярыня. — Владыко мёртв, народ поднялся, князя чуть не отравили — и ты тут как тут!
— Но я же…
— А это неважно, что ни при чём и вообще молодец! Как будто ты не знаешь, как слухи расходятся?
— Мам, я же просто котика привезла сюда.
Милослава сердито посмотрела на дочь, потом глубоко вздохнула и велела принести Пушка.
— Вот и говори всем, что кот во всем виноват. Он, подлец такой, про Глафиру тебе намяукал!
— А не придушат его, чтобы он ещё чего не намяукал?
— Мне главное, чтобы тебя не уморили! — воскликнула Милослава и не сдержавшись, зарыдала.
Стоявшая в дверях Еленка бросилась успокаивать боярыню и укоризненно смотреть на Дуню. Той пришлось встать и обнять маму.
— В Москве тож неспокойно, — шепнула Лыко-Оболенская. — Люд поднялся и по брёвнышку разобрал избу, где лекари собирались. У дома бояр Кошкиных толпой стояли и всякое кричали.
— Елена! — сердито воскликнула Милослава, заставляя боярышню замолчать.
Но Евдокия уже расхаживала взад-вперёд, нервно накручивая на палец кончик косы. В голову лезли летние разговоры княжичевых воев о вреде новых знаний, подкрепленные липовыми чудесами. Церковь тогда с запозданием отреагировала на нового проповедника, а всё потому, что дел было невпроворот."
"Как раз тогда московская епархия собиралась выпускать первых лекарей, новгородская осваивала нишу общего образования и подготовку собственных теологов для важных диспутов. Фоном продолжалась перестройка быта монастырей, и невольно монахи с монахинями становились учителями жизни. Они обо всем писали в книжицах, приводя примеры своего хозяйствования.
Много споров было в церковной среде насчет театра. Каждое представление требовало согласия и послесловия священника, а это не всякий мог достойно исполнить. А ещё внутренние разногласия в церкви не затихали, отчего случалось много вреда. Вот и забыли, что есть ещё внешние враги, которых не на шутку раздразнили достижения последних лет.
Евдокия с горечью вынуждена была признать, что против православия и возвращающей силу Руси затеяли тихую войну. Но кто мог себе такое позволить? Боярышня остановилась.
