Он пьёт и громко стучит зубами, разливая жидкость по подбородку. Мы с Юрой синхронно суём ему папиросы в рот. После двух глубоких затяжек боец успокаивается и начинает тихонько плакать. Слёз почти не видно на его грязном лице. Мы садимся рядом и молчим. Я смотрю на его окровавленные руки, хочется смыть с них кровь, умыть ему лицо и уложить спать. Мы молча встаём с лежанки и выходим во двор, оставив Андрея одного. Проходя мимо комнаты ротного, я слышу, как ему докладывает Истомин. Автоматную перепалку на окраине кладбища слышали все, но на войне это ничего не значит, если отсутствует связь.
Коваль сидел на лежанке и еле слышно, одними губами, что-то шептал себе под нос. Мне удалось разобрать немного:
– Мужчина для женщины в первую очередь должен быть другом, должен быть другом, должен быть другом…
Позиции третьего взвода
– В первом взводе минус один, – сказал, запыхавшись, Бригадир бойцам в блиндаже.
– Кто? – равнодушно спросил Титов.
– Не знаю. Контрабас какой-то! Вроде Юра его зовут.
– Не тот, что с нами на зачистку ходил?
– Может быть, и он. Весь в крови. Его народ обступил, я ближе подходить не стал. Они за закрутками ходили в частный сектор. Там в засаду попали. Только непонятно, кто по ним лупил? Может быть, даже кто-то из мирных, от злости. На боевиков не похоже, и очередь только одна была. Короче, там много всего непонятного.
– Не перестаю удивляться, – раздражённо добавил Скачков, – у него жена, двое детей дома по лавкам. А ему огурчиков с вареньем захотелось. Прижал бы свою жопу и служил спокойно. Весной у них контракт кончается. Эх, – схватился механик за голову.
– Ничего не поделаешь – война! – сказал со значимостью сержант.
Когда молодёжь покинула блиндаж, друзья снова озвучили свои мысли вслух. В голове Скачкова, как в тумане, появлялся образ Соломина, и он окончательно понял, кто это, с какого отделения, сколько ему было лет. Титов усердно открывал банку тушёнки открывалкой, которая идёт в комплекте с боеприпасом к стрелковому оружию. Сержанту было всё равно, потому как люди, которыми он дорожит, находятся здесь, в его взводе, в его отделении, в его блиндаже. Что происходит в других взводах, его не интересовало никогда.
– Слушай, Титька, а ты смерти боишься? – спросил Скачков, наблюдая за реакцией Сергея.
– Как я могу бояться того, чего не знаю? – ответил сержант. – Вот в плен попасть боюсь, ранения боюсь, контракта на три года боюсь. А смерть – она меня не касается. Ещё боюсь, что ЦСКА в следующем сезоне проиграют, – прожёвывая тушёнку, продолжал Титов. – Мне некогда бояться и тебе тоже, и погибший не боялся. Боялся бы – не пошёл! А вот когда ты знаешь, что умрёшь, вот тогда, конечно, жутко становится.
