На мониторе белел унылый зимний пейзаж.
Людей стояло немного. Но почти все мне знакомы. Князь Николай Александрович Романов, высокий, худой, в норковой шапке, засунув руки в карманы. Арман, в кожаной куртке, подняв воротник, с красными от холода ушами. Отец, в расстёгнутом пальто и совершенно спокойный, даже флегматичный. Когда запись началась, он пинал придорожный сугроб, как будто не было для него сейчас ничего важнее, чем разбить этот лежалый снежный ком.
– Скрытая камера у меня, – пояснил Валентиныч.
Я кивнула и невольно задержала дыхание. Я же первый раз видела отца живым. Почти во плоти.
Он двигался. Он говорил. На укатанной машинами дороге они принялись играть с Арманом комком снега в футбол. Толкались как мальчишки, пинались, смеялись.
– А звук? – сглотнула я.
– Лучше без него, – покачал безопасник головой. – Меня слегка трясло не от холода, от нервов, поэтому картинка дрожит, – он ткнул в экран. – Из тех, кого ты не знаешь – люди Романова. Я бы мог назвать, но имена тебе вряд ли нужны, их никого уже нет в живых. Один старик на этом свете задержался.
– Вас трясло, а им ничего, – усмехнулась я. Финальным броском отец отправил кусок снега обратно в сугроб. Теперь они стояли с Арманом рядом и тихо переговаривались. – Кого-то ждут?
– Нотариуса."
"И едва он это сказал, показалась машина. Припарковалась недалеко, рядом с остальными автомобилями. Из неё вышёл приземистый мужик в тёплом пальто и кожаным портфелем, бодро дошёл до Романова и сказал что-то на ухо. Тот едва качнул головой, и Армана с отцом в одно мгновенье развели по сторонам и лицом друг к другу поставили на колени, прямо в снег.
К виску каждого приставили по стволу.
Безопасник вздохнул. Я закусила губу.
– Романов обвиняет его в смерти сына. Потом зачитывает свой «приговор». И объявляет условия перемирия, – пояснил он.
Отец, такой живой, родной, близкий, обвёл присутствующих тем самым взглядом, исподлобья, упрямо стиснул зубы и покачал головой.
«Соглашайся, пап! – уговаривала я, словно ещё можно что-то исправить. Словно смотрела какое-то дурацкое немое кино. – К чёрту всё это! Ну, пап!»
– Арман просит его послать всё на хер, – вторил мне Роман Валентиныч. Камера дрогнула. Он выругался. – Это я чуть запись не запорол. Поскользнулся. Мне казалось, им заговаривают зубы и вариант был только один: они останутся лежать там оба. Подпишут всё, что им навязали и лягут. Или не подпишут, но для Романова это был не вариант. Он рассчитывал, что ради Армана Зверь дрогнет. Жизнь друга – это был весомый аргумент.
– А сейчас что? – спросила я. Глаза зашипало, когда Арман опустил голову. И она качнулась, когда тот, кто стоял рядом, ткнул его стволом в висок.
– Романов сказал, что к Арману претензий нет. Сука, конечно, насмехается.
