— Сбежал, — расстроилась служанка Груня и загрустила, видимо, успев записать пропажу в интересные кавалеры.

Был бы кто, мимолетно удивилась Саша, нос картошкой, а глаза как у битой жизнью собаки. Нет, если бы Саша решила влюбиться, она бы всенепременно выбрала боевого офицера с безупречной выправкой и при шпаге. А это что? Одно слово — конторщик! Скучная личность, сразу понятно.

Тем не менее был вызван сторож и с пристрастием допрошен: когда Михаил Алексеевич покинул дом и по какой надобности.

— Так ведь рано утром, — степенно отвечал старик, — всучил мне пачку писем, мол для отправки, забрал лошадь, сказал, что в поместье. Эх, Саша Александровна, а каким ты была младенчиком! Ну чисто лягуха полудохлая!

— Как это лягуха? — растерялась она. — Почему вдруг младенчиком? Да что это на тебя нашло-то!

— И сам не знаю, — сторож с превеликой важностью подул на чай в блюдце, Груня поставила ему поближе корзинку с бубликами.

— Ешь-ешь, из булочной это, не Семенович пек, — хмыкнула Марфа Марьяновна.

— Я ведь тут же был, когда тебя привезли, — поделился старик. — Лекарь тот мчался так, будто за ним черти гнались. Я уж думал, прямо на ворота тараном пойдет, но нет, пожалел лошадь… С утра так и стоит та картинка перед глазами, как управляющий ваш верховым уехал.

— А ну иди отсюда, дурак старый, — рассердилась вдруг Марфа Марьяновна, сунула ему бублик в карман и прогнала, не дав даже чаю допить.

А Саша снова растревожилась, вспоминая своего лекаря.

Мчался, значит, милый, будто черти гнались.

Спешил полудохлую лягуху отцу доставить.

А если бы не так? А если бы оставил он ее лакеям канцлеровским, что случилось бы с Сашей? Умертвили бы они ее, не моргнув глазом, как им и было велено? Или доставили ее в Грозовую башню, где заперли бы в подземелье, как того незаконного сына короля, про которого мадемуазель Жюли ей книжку читала? Жила бы она в потемках да с железной маской на лице до конца дней своих.

И Саше так жалко себя стало, что все сборы ей немедленно надоели, и она укуталась потеплее и побежала в конюшни, к жеребцу Бисквиту, на которого отец строго-настрого запретил верхом садиться и даже конюхов всех заранее отругал.

А она и не будет верхом, она рядом постоит.

Гриву его серебристую расчешет.

Конюх ей обрадовался, засуетился, скребок сразу вручил, затараторил, следуя по пятам:"

"— Ох и доброе ты, Саша Александровна, дело задумала, ох и доброе. Лошадей своих разводить, стало быть? Детки-то у Бисквита нашего загляденье будут, вот сама увидишь!

— Тебе-то кто уже доложил? — рассмеялась она, любуясь жеребцом. Конюх достал из кармана морковку, отчекрыжил от нее ножичком из того же кармана кусочек и вложил Саше в руку:

— Так Михаил Алексеевич с утра за лошадью заходил.