Тележке невдомек, что это за трактор и куда он ее тянет, но вне зависимости от неведомого предназначения, вне зависимости от грядущих перемен Ваньке сделалось радостно, потому что тележкой сейчас был он сам. Лучше уж что угодно – пусть даже полное прекращение существования, лишь бы вырваться из опостылевшего киселя, где нет ни звуков, ни ощущений! Пускай снова боль, и льющаяся кровь, и сломанные ребра, и отбитые почки, и стылый пол карцера – он знал, что все это преходяще, что однажды это может закончиться. Но пусть прекратится пытка бесконечным безвременьем!

Что-то невидимое, нераспознаваемое, неощутимое влекло его за собой, тащило настойчиво и целеустремленно.

А потом пришел толчок, понуждение, приказ действовать. Пронзив пучину, Ванька рывком выметнулся на поверхность. Это был родной мир, тот самый, который он всю свою недолгую жизнь считал единственным. Вот только сам Ванька и его место в привычном мире изменились. Теперь он и видел иначе, и анализировал иначе, и мог гораздо больше, чем раньше. И пусть он не понимал части того, что происходит и что от него требуется, не ведал причин, по которым должен поступать так-то и так-то, не представлял, какого результата должен в итоге достичь, – все же это было гораздо лучше, чем подвешенное состояние, сводящее с ума бездействие.

"В своей последней догадке Ванька уверился, когда стал узнавать места. Тайга, холм, трасса, забирающая не вправо, а влево от холма, выгибающий спину металлический ангар посреди бескрайнего поля, где когда-то колосилась пшеница… Загарино. То самое село, с жителями которого он столь опрометчиво вступил в конфликт. А что, если и раньше в его действиях был какой-то высший смысл? А что, если неспроста он в прошлой жизни перепутал трассы, неспроста вышел к Загарино вместо Кривой сосны? Возможно, он напрасно корил себя бессонными ночами в СИЗО.