Кажется, я никогда не видела, чтобы в его радужке было столько тепла и света, как сейчас. И совсем не было зелено-ядовитого стекла, как раньше.

Он мягко улыбается и запускает пальцы в волосы, убирая их со лба.

Кончики моих собственных пальцев покалывает, как будто это я запустила руки в его волосы, пытаясь прижать его губы и настойчивый язык еще ближе ко мне. Сильнее. Не отпуская ни на минуту.

Определенно лучше не смотреть на него сейчас.

— И когда ты это понял? — спрашиваю хрипло, возвращаясь к муравьям на дорожке."

"— Когда в первый раз попал в больницу. Я пытался признаться уже тогда, но… Тогда не смог.

Мне было физически больно, хотя, как ты помнишь, доктора ничего не нашли. С сердцем у меня все в порядке, хотя мне и пришлось обследоваться во второй раз, когда ты ушла.

— Почему?

— Я был уверен, что умру тем вечером. Без тебя…

Сглатываю.

Он был бледен в тот вечер, чрезвычайно бледен. Но я не могла остаться. Да и доктора не нашли в первый раз ничего такого, что требовало бы повышенного внимания к нему. Он был здоров, как и положено мужчине в расцвете сил. Я напоминала себе об этом всю дорогу до квартиры в Питере, когда собирала вещи и даже, когда взбиралась по трапу самолета.

Состояние его здоровья было отговоркой, чтобы остаться. А я приняла решение этого не делать.

— И во второй раз они что-то нашли?

— Ты знаешь врачей… — туманно отвечает Платон. — Они всегда что-то находят.

— А если конкретно?

— Сейчас я не хочу вдаваться в подробности моего диагноза. И дело не только в нем, — выдыхает Платон, и от его проникновенного голоса муравьи начинают двоиться перед моими глазами. — Дело совсем не в моем физическом состоянии, Лея.

— А в чем?

— В том, что я не отпустил прошлое.

Как ты и сказала. Только не потому, что все еще любил жену. Я запретил себе чувствовать ту боль от потери, а после запер ее в себе. Я думал, так будет проще. Всего-то и надо, что игнорировать, пока однажды не станет легче. Но оказалось, что нельзя отключать только те чувства, которые тебе не нужны. Это так не работает. Эмоции связаны между собой. И если я запрещаю себе чувствовать боль, то со временем остальные эмоции тоже отключатся. Боль и счастье идут рука об руку. Одно невозможно без другого. И чтобы начать жить заново, я должен был прожить их, отпустить. А я… Не мог. Я избегал смерти даже на сцене театра. Юля всегда пеняла меня за это, когда я уходил из зала и ждал в холле, но никогда не мог высидеть спектакль до трагических, будь они не ладны, финалов. Я не мог смотреть, как она умирает на сцене. Считал, что дело в том, что я люблю дочь слишком сильно, и это так, она была смыслом моей жизни. Но на самом деле даже тогда я бежал от собственной боли, встретиться с которой лицом к лицу раньше мне не хватало смелости.