Шальная мина разорвалась – командира сразу насмерть, а его лишь слегка царапнуло в шею да еще немного контузило. На похороны из госпиталя сбежал, правда, речь маленько испортилась – заикался сильно. Сам наиглавнейший главнокомандующий над гробом командира высокие слова говорил: мол, молодой, талантливый был, далеко вперед продвинулся бы…

Двое детишек и увечная жинка у командира остались. Она до войны артисткой выступала, в концертах на роялях играла, а осенью сорок первого на оборонных работах руку себе повредила, теперь профессии лишилась… Вот для них он и тащит сейчас эти шмотки, для них старается, потому что так располагает: что продадут, что выменяют, а что при нынешней бедности и перешить можно… Однажды командир, когда еще живой был, сказал ему, словно бы близкую смерть предчувствуя: если со мной что случится, ты, Петр Петрович, не оставляй моих, позаботься о них… Вот он, рыжеусый Петр Петрович, и запомнил эти слова.

"И Татьяна с Полинкой тоже рассказали наконец о себе. Вернее, говорила за двоих одна Татьяна… Полинке с рождением ребенка еще более-менее подфартило. Она работала у бауера, в поместье, а там семья польских фольксдейтчей батрачила, где старуха, мать поляка, с внуком нянчилась. Она вызвалась заодно и за Коленькой днем присматривать, пока Полинка в поле работала… А вот ей, Тане, в этом смысле меньше повезло: Петьке едва исполнилось три месяца, как его отобрали от нее в детский приют.

– И тебя никто не остановил, не вернул? – недоверчиво спросила Катерина. – Я слышала, что, уж если ребенок «восточницы» попал в приют, он навсегда лишался матери.

– Не-а, – ответила Татьяна. – Если бы это случилось раньше, может быть, и вернули бы и побили вдобавок, а в то время им, видно, не до этого было. Успеть самим бы ноги унести.

– А где твой муж? – не унималась с расспросами Катерина. – Отец Петьки теперь где?

– Мой муж – объелся груш, – весело сказала Танька и засмеялась. – У Польки, кстати, тоже объелся. Вот такие, знаешь, они у нас прожорливые оказались… Словом, нету их. Испарились.