Бешеную девчонку, макавшую палец в драгоценный соус в качестве мести Смилянскому, а потом кинувшейся его защищать. А потом заявившей, что посвятит жизнь кулинарии. При этом желательно съехав из поместья.
Его дом стремительно превращался в заведение для умалишённых.
Она попыталась ему возразить, приводя идиотские доводы вроде того, что жизнь порознь каким-то образом облегчит им бремя несчастливого брака, но он не стал бы даже выслушивать её аргументы — подобный вариант не допускался.
— Нет.
— Н-но…
— Никаких «но»! Не обсуждается. И никаких больше бредовых идей о расселении.
Она замолчала, но о согласии не могло быть и речи. Просто понимала, что сейчас он не в настроении спорить. Но девчонка ошибалась, если рассчитывала, что время сыграет ей на руку и позже она сумеет его переубедить. Девчонка так до конца и не поняла, с кем имеет дело.
— Возмечтала готовить? — он пожал плечами. — Бога ради. Но только у меня на виду, здесь, где я смогу видеть, что ты… готовишь.
Двусмысленность последнего слова она уловила, потому что гневно сверкнула глазами, предпочтя презирать его приказ молча.
Её безумное предложение жить отдельно так и крутилось у него в голове, даже несколько дней спустя, когда после завтрака он заперся в рабочем кабинете и хмуро смотрел в монитор на своего собеседника.
— Ладите? — старый Канатас скрывал в густой седой бороде кривую усмешку, будто наслаждался мрачностью Уварова.
— Не то слово, — процедил он.
— О, я уверен, что слово не то, — хмыкнул Зевс и поморщился, меняя положение в кресле.
Он выглядел бледным, уставшим, но голос его звучал по-прежнему властно.
— А как насчёт свадебного путешествия?
Издевается, старый чёрт. Глеб потёр нижнюю губу и бросил взгляд в окно, на роскошные кроны яблонь.
— Не в нашем случае.
— Девчонка до восемнадцати лет кочевала по интернатам, а потом несколько лет вкалывала в захудалом магазинчике, пока её не погнали на улицу и оттуда, и из съёмного жилья.
Он что, решил его разжалобить?
— Не из-за её ли ангельского характера?
Зевс проигнорировал «шпильку»:
— Она жила впроголодь всю свою жизнь.
Да, это объясняло её неуёмную тягу к еде. Глеб невольно нахмурился:
— И какой я из этого должен сделать вывод?
— Никакой, — вздохнул Канатас. — Но уверен, вам бы помогла такая поездка.
— Каким образом?
— Примирила бы.
— Я к примирению не стремлюсь, — и он почти верил в то, что говорил. — Я исполняю условия нашего договора.
Канатас молчал, но Глеб чуял, он ему не поверил. И это его раздражало. Он поймал себя на странном желании кинуться что-то доказывать старику. Что он понятия не имеет, сколько ненависти между ними. Что она бесит его, как никто ещё не бесил. Что он во всём её подозревает.
