Лежит, говорит, вся бледная, синюшная, кожа да кости. И вроде не такая старая была тетка, и в теле, на здоровье не жаловалась, а вид такой, будто год тяжело проболела, ничего от нее не осталось.

– Езжай, Михалыч, – вздохнул начальник, – погляди там, как и что. Эта Васильевна та еще была пройда, ведьма каких мало и вороватая к тому же. У меня жалоб на нее полный ящик – то у больного часы пропали, то кошелек. В прошлый раз, когда двоих после аварии привезли, серьгу у женщины уперла с изумрудом! А вторую не успела…Та потом, при выписке, по-хорошему просила – отдайте, я заплачу, это о маме память! Нет, ни за что не призналась, хотя зачем ей одна серьга? Так, может, ей кто-нибудь помог на тот свет отправиться? Опять же труп исчез… Вот куда он делся, скажи на милость?"

"– А может, он живой оказался, проснулся ночью да и домой почапал? – ввязался в разговор неугомонный Виталик. – Значится, мне такая видится картина происшествия: он очухался в морге, захотел уйти, а тут осознал, что совсем голый, да и пошел в кладовую за одеждой. А там Васильевна. Ну, он ее и…

– Да молчи ты, балабол! – досадливо поморщился Михалыч. – Не такая была Васильевна тетка, чтобы вот так просто перед полуживым доходягой спасовать. Ох, чует мое сердце, не оберемся мы с этим делом неприятностей!

И как в воду глядел: после обеда влетел Виталик с вытаращенными глазами и сказал, что прислали из прокуратуры следователя.

– Ну и что? – не врубился Михалыч. – Прислали и прислали, у них своя служба, а у нас своя…

– Дак это… – Виталик потоптался на месте, – он же…

– Что – Малахольный? – Михалыч откинулся на спинку так резко, что едва не опрокинул стул. – Ну, дождались…

Малахольный был кошмаром всей областной полиции. Если приезжал он – значит, обычное проходное дело тянулось долго и нудно, как поздняя осень в средней полосе. Следователь цеплялся к каждой закорючке, к каждому слову, к каждой запятой в протоколе. Он заставлял все переделывать, допрашивать свидетелей по нескольку раз. Он не пил, не курил, не увлекался рыбалкой, то есть ничем нельзя было его соблазнить и задобрить. Относительно женского полу тоже был тверд и морально устойчив, как писали раньше в служебных характеристиках.

Впрочем, твердость эта давалась ему легко, поскольку внешностью следователь обладал самой непрезентабельной. На голове его лежали редкие волосики, сквозь которые просвечивала желтоватая кожа. На носу сидели очки в старой потертой оправе. Узкие губы были постоянно сжаты, как будто он боялся сказать лишнее слово. Он никогда не ругался и не повышал голоса, говорил тихо и медленно.

Словом, следователь был непроходимым занудой и крючкотвором. Он перевелся в районную прокуратуру недавно и всем уже успел надоесть хуже горькой редьки.