Вальтер стоял перед ней, такой досягаемый, такой красивый и такой любимый, что она вдруг заплакала. Крупные слезы текли у нее из глаз, скатывались по щекам, капали на майку летней пижамки со смешными зайчиками-плейбоями на груди. При других обстоятельствах она, пожалуй, застеснялась бы стоять в пижамке перед мужчиной своей мечты, но сейчас ей было совершенно на это наплевать. Она просто про это не думала.

– Мы не можем быть вместе, – прошептала она, слизывая слезы. – И это не потому, что я этого не хочу. Просто ты мой брат.

– Что?

– Мой отец – не Гурам Багратишвили.

"Вальтер вдруг резко и шумно выдохнул. Василиса просто физически почувствовала, как с его плеч падает тяжелая ноша. Он сделал большой шаг вперед и прижал ее к себе.

– Скажи мне, это единственная причина, по которой ты не хотела меня видеть? – спросил он, целуя ее волосы.

– А этого мало?

– Вполне достаточно, особенно если учесть, что никакой я тебе не брат.

– В смысле? – Вася оторвала свое залитое слезами лицо от его промокшей насквозь тенниски и испытующе посмотрела ему в лицо.

– В самом прямом. Дурочка ты моя, что ж ты мне сразу этого не рассказала? Хотя я тоже болван, хотел же тебе все рассказать еще в тот вечер, когда приезжал Гурам, да отвлекся на его убийство.

И он рассказал не верящей своему счастью Василисе семейную историю. Когда Адольф приехал в Ленинград, ему был всего двадцать один год. Единственным адресом, который он знал, был адрес Веры, женщины, поселившейся в домике Истоминых во время войны. Туда он и отправился. Вера охотно сдала ему бывшую комнату Василия Истомина.

Другого жилья он и не искал, потому что ему так было удобно. Он отдавал Вере деньги, а она убирала его комнату, готовила еду и стирала его нехитрое бельишко. Дочери Веры Ирине было уже двадцать семь лет. Девица она была крупная, веселая и разбитная, жила отдельно от матери и лишь временами появлялась в маленьком домике на Печорской улице.

С Адольфом у нее сразу установились дружеские отношения, лишенные, впрочем, даже малейшего намека на интимность.