Все из-за него! Никогда больше… Не дотронется до меня без презерватива — пусть хоть разводится!
И так учебу теперь непонятно как заканчивать…
Новая схватка ослепила… вогнала в какое-то странное, обжигающее оцепенение, будто нижнюю часть моего тела скрутили жгутом, чтоб не дергалась, и погрузили в чан с кипящим маслом… Вцепившись ногтями в хлопчатую простынь я зажмурилась, пережидая, перепрыгивая с одного маленького вдоха на другой…
— Я тебя люблю.
Как сквозь туман слова достигли моих ушей. Вспомнив, как дышат без хрипов и стонов, я приоткрыла один глаз.
— Ты что… почувствовал… что… я хочу тебя убить?
Донской, согнувшись и опираясь на кровать рядом со мной, боднул меня лбом.
— У тебя это написано на лице. Но я все равно тебя люблю.
Теплая рука легла мне на голову, убрала вспотевший локон за уши, вплелась в волосы…
Я всхлипнула."
"— Знаешь, как я этого ждала… Сволочь…
Донской изогнул бровь.
— Я тебе в любви признаюсь, а ты мне — «сволочь»?
Новая схватка не дала мне язвительно ответить. Мы пережили ее вместе — взявшись за руки и ткнувшись друг в друга лбами.
И я вдруг поняла, что мне легче — хотя бы потому что уже не так страшно. Как же все-таки важны эти три маленьких слова…
— Еще… — потребовала, как только снова смогла говорить. — Скажи мне… скажи…
— Я тебя люблю, Лера.
— Как?
— Сильно. Больше жизни.
— О господи… это опять идет… Матвей…
— Дыши, любовь моя… Просто дыши… Я с тобой.
Он признавался мне в любви каждую схватку и даже чаще — столько раз, сколько не смог бы признаться за всю нашу жизнь. И каждый раз это помогало. Каждый гребаный раз!
Уже и воды отошли и мне показали лечь, чтобы тужиться, а он все говорил и говорил — уже негромко, почти шепотом мне в ухо, гладя по голове и позволяя сжимать его руку так сильно — как мне хотелось.
Наверняка и сам забыл, что хотел выйти на сами роды… И я забыла. И никого не замечала — только его голос, уводящий, спасающий от боли, разрывающей меня пополам.
А потом, когда, наконец, это безумие закончилось, и мне плюхнули на живот маленький, сморщенный, орущий комочек, он замолчал.
Долго молчал, минут пять. На предложение пуповину перерезать никак не отреагировал, перерезали без него. Я уж думала — собирается в обморок грохнуться, вгляделась в его лицо, чтобы убедиться, что не побелел. Но нет — просто остолбенел.
Я и сама была не в лучшем состоянии.
И это — мое? Вот это… невероятно-пахнущее, маленькое, сморщенное и копошащееся чудо? В горле что-то болезненно сжалось, дышать снова стало тяжело, но как-то по-другому…
Прекрасно тяжело. Легко-тяжело. Тяжело так, будто счастьем придавило — таким, от которого не отвертишься и не сбежишь.
