– Ага, ума у него не осталось, – буркнула Шура.
– Неправда. Надо отдать Ване должное: интеллект у него выше среднего. Школу закончил с медалью, биофак университета с красным дипломом, диссертация на подходе…
– Хочешь сказать, что наш папочка рядом с ним необразованный олух?
– Ничего подобного я не говорила! Наш папочка абсолютно несравненный! Просто надо быть справедливыми. Главное же, что Ваня никогда не возбуждал в мамочке чувственности.
– Чего не возбуждал, того не возбуждал, – согласилась Шура.
– А папочку мама только увидела…
– За окном, – вставила Шура.
– Только увидела папочку, и сердце ее пламенно забилось, дыхание перехватило, она почувствовала никогда прежде не испытанное ощущение…
– Выражаешься как бабушка Наташа, которая строчила идиотские сентиментальные романы, а их никто не печатал. Мамин любимый Чехов, живший в одно время с бабушкой Наташей, говорил, что таких беллетристок надо лупить до смертельного исхода пресс-папье по голове.
– Антон Павлович лично с бабушкой был очень галантен.
– Ага, он за пытку чтением своих опусов прибил ее руками героя в рассказе «Драма».
– Бабушкина фамилия была Семашкина.
– Намек прозрачен! В «Ионыче» Чехов вывел бабулю в образе провинциальной графоманки, терзающей гостей чтением свежесочиненных бредней. А когда Ионыч спрашивает ее, печатает ли она свои произведения, бабушка, в смысле героиня рассказа, отвечает: «Зачем? Мы не нуждаемся!»
– «Мы имеем средства», – поправила Женя.
– За счет взяток, которые брал направо и налево. Мзду называл «мздя». Вечером складывал банкноты в шкатулку и припевал: «Мздя, мздя, мздянушка!»
– Но его сын, наш дедушка Коля, стал революционером, с Лениным в эмиграции был.
– Они в Швейцарии отлично времечко проводили. Идеями горели и плоть не истощали.
Поскольку собственная жизнь Шуры и Жени была еще в далеком проекте, им ничего не оставалось, как перемывать косточки предкам да отвлекаться на события, в которых участвовала мамочка.
