Спокойно и без всяких сновидений. Первое, что Матвей понял, проснувшись, снова был день. Прислушавшись к себе, он вдруг сообразил, что начинает оживать. На этот раз он проснулся без болей, резей и звонов. Сам. Спокойно. Да, была дикая слабость. Да, при каждом вздохе в груди что-то хрипело и клокотало, а глаза в глазницах двигались словно со скрипом. Но он был все еще жив, даже чувствовал себя лучше, чем прежде. Даже мысли в голове были ясными.

«Неплохо бы попить», — подумал Матвей, пытаясь повернуть голову, чтобы рассмотреть давешнюю старушку.

О ее присутствии где-то неподалеку он догадался по уже знакомым звукам.

Негромкие шаркающие шаги подсказали, что она вошла в его закуток. Подойдя к лежанке, женщина развернулась всем телом и, склонившись, удивленно улыбнулась.

— Живой! — перекрестилась она. — Царица небесная, неужто выходила кровиночку! Елисеюшка, чего тебе принесть? Водички, али поснидать чего хочешь? — спросила она, снова наклонившись к нему.

— Пить, — собравшись с силами, просипел Матвей."

"— Ох ты ж господи, сей момент спроворю, милый, — засуетилась женщина, выскакивая из дома.

Спустя минуту она поила его восхитительно вкусной, холодной водой из все той же глиняной кружки.

Напившись и почувствовав, что стало еще лучше, Матвей отдышался и, сфокусировав взгляд на старушке, еле слышно спросил:

— Где я?

— Ох ты ж господи, никак не признал меня, внучок? — охнула женщина.

— Нет, — набравшись наглости, признался Матвей.

— Ой, горюшко, — всхлипнула старушка. — Так в дому ты моем, Елисеюшка. А я бабка твоя единокровная. Степанида. Неужто не помнишь ничего?

— Не помню, — выдавил из себя Матвей, только усилием воли заставив себя не завопить во весь голос, что никакой бабки у него уже двадцать лет как нет.

— И то сказать, тебя ж сюда без памяти привезли, — сокрушенно вздохнула старушка. — Думала, уж не выхожу. И батюшку приводила. Он тебя и соборовал, и молитву прочел. Думали, со дня на день преставишься.

— Кто привез? — нашел в себе силы поинтересоваться Матвей.

— Так солдаты с дохтуром. В станице энтот, как его, кагрантин ввели.

— Карантин? — насторожился Матвей. — С чего?

— Так тиф был, Елисеюшка. Почитай вся станица вымерла. Моя-то хата у околицы стоит, а ваш дом в середине станицы.

Вот они тебя там и нашли, когда померших собирали. Одни мы с тобой остались, внучок. От всего рода одни, — всхлипнула старушка.

— Кто? — прохрипел Матвей, не понимая, с чего вдруг в горле защипало, а в глазах все начало плыть.

— Так все, Елисеюшка, — снова всхлипнула женщина. — И батька с матерью, и брат твой, и сестры. Один ты теперь в роду. Господи, отчего ж ты меня не прибрал вместо кого из детушек?! — глухо взвыла она, крестясь и глядя куда-то в сторону.

— Бабушка, — кое-как справившись с собой, позвал Матвей.