– Так-то лучше, – нагло рассмеялся варнак, внимательно следя за меняющейся мимикой доктора. – Дело к тебе есть. Исполнишь, что велю – получишь сына назад, волос с него не упадет. Не исполнишь – я его убивать не стану. Я его нищим продам, такие мальцы на Хитровке по три рубля идут. На маленьких подают лучше… Ежели от заразы какой не помрет, вором вырастет, по тюрьмам отправится. В вашу тоже могет попасть. И ты всю жизнь – слышь, доктор! – всю жизнь будешь мучаться, не твоего ли Борьку мимо тебя конвой ведет. Ну? Хошь такой участи для сына-то?

Иван Александрович совсем сник. «Иваны» тем еще славятся, что исполняют все, что обещают, особенно охотно – угрозы. На этом их власть над мелкой шпанкой и держится. Скажет «иван», что зарежет – можешь собороваться. А ребенка от родителей отнять им нет ничто, Бога для них не существует.

– Хорошо, я все понял, не зашумлю. Что у тебя за дело? Морфия достать?

Варнак оглянулся, понизил голос:

– Человека одного ты должон в лазарет перевести. Болеет человек. В арестантских ротах на Новой площади сидит; ты ведь там завтра обход делаешь?

– Завтра с десяти утра. Что за человек?

– Сашка-Цирюльник.

У Милотворжского дрогнуло лицо – не то от ужаса, не то от брезгливости.

– Этого никак не могу! Этот особо опасный, его втроем освидетельствовать положено. Кандалы с него даже с мертвого не снимут и в лазарете вооруженный конвой поставят!

– Это уж не твоя забота! А освидетельствуете вдвоем, это по правилам допускается. Третий-то доктор, слышь, ногу сегодня сломал… Подпишешь завтра бумажку и через день уже сына обнимать будешь, а не то…

Ивану Александровичу вдруг нестерпимо захотелось удавить этого наглого варнака прямо здесь, у ворот часовни. Он непроизвольно сделал шаг вперед, но фиксатый лишь повел плечом, и лезвие ножа тут же уперлось доктору в живот.

– Брось, четырехглазый! Я две ходки с Сахалина сделал, такое вытерпел… Знаешь, сколь нужно эдаких, как ты, чтобы меня задушить?

Доктор стоял, белый от ярости, напирая телом на нож, и не отступал. Но вспомнил ясные Борискины глаза, вздохнул и сел на приступку.

– Вот так-то лучше, – осклабился «иван». – Сей же час иди к себе домой. Скажи жене – Доротейка ее сегодня не вернется. И чтоб тихо было! Завтра подпишешь Сашке-Цирюльнику подозрение на чахотку, потребуешь перевести в лазарет. Он уж вторую неделю кашляет, там не удивятся. Второй доктор тоже подтвердит… И через день после перевода сын – твой! Ну?

Милотворжский сидел несколько мгновений отрешенный, а когда поднял голову, около него уже никого не было.

Лыков не слышал разговора, но видел и искаженное яростью лицо доктора, и нож в руке его собеседника, явного, по виду, варнака.