— По делу проходите в мой кабинет: там никто не сможет нас услышать. — Последнюю фразу он проговорил почти шепотом.
Кабинет у него был небольшой, но очень богато обставленный в стиле русского ампира начала девятнадцатого века. Словно подслушав мысли Савелия, подумавшего о том, что, вполне возможно, каждая вещь здесь может быть мечтой антиквара, Толстый Марик, кивнув на шикарную софу, обитую золотой парчой, как бы между прочим заметил:
— На этой софе, вполне возможно, мог быть зачат Николай Второй: она из будуара его любимой мамаши…
— А сейчас Толстый Марик занимается на ней французской любовью с проститутками с Брайтон-Бич, — в тон ему закончил Позин, даже не улыбнувшись.
— Это почему же французской любовью? — обиделся Толстый Марик именно на это предположение."
"— Да потому, дорогой мой однокашник, что ты свое мужское достоинство только в зеркале и наблюдаешь, — усмехнулся Александр, — ты бы хоть спортом каким занялся.
— В чем ты прав, Шура, в том прав, — мгновенно сник Толстый Марик, — ну шо ты можешь взять с такого ленивца, как я? Кушаю много, двигаюсь мало, вот тебе и жир, — он выразительно похлопал себя по животу, — вот тебе и лишний центнер! Ладно, друзья, давайте не будем говорить о грустном: начните выкладывать свои козырные тузы из рукава.
— Три дня назад у Сереги похитили ребенка, которому еще и года нет!
— Кто похитил? — машинально спросил Марик.
— Вот мы и пришли просить тебя, чтобы ты поспрошал кого надо, авось что и узнаешь!
— Понял! — Его мясистое лицо застыло, а толстая шея изменила цвет с красного на малиновый, что свидетельствовало о напряженном мыслительном процессе. — Где произошло сие непотребство?
— В Центральном парке, — ответил Савелий.
— Понял! — кивнул тот. Возникла томительная пауза, после которой Толстый Марик почесал складку на мощном затылке, потом поскреб свое огромное колышущееся брюхо, похлопал по нему и бросил: — Посидите здесь: я пришлю официанта, чтобы вы могли заказать что-нибудь. Постараюсь надолго не пропадать…
Они успели выпить по две кружки пива, когда вернулся Толстый Марик. Он пришел не один, а с человеком, одетым точно так же, как одевались работники провинциальных райкомов партии: черный тяжелый габардиновый костюм, накрахмаленная белая сорочка и темный галстук в унылую полоску. Лысая яйцевидная голова, длинный нос на полном лице вполне соответствовали манере одеваться.
— Моня, — торжественно представился незнакомец.
История этого человека, в темных глазах которого, казалось, таилась многовековая скорбь всего еврейского народа, была фантастической даже для жителей славного Брайтон-Бич.
