Ещё ребёнком я видел выступление бродячих артистов. На потеху публики у них выступали дрессированные животные. Вот мой зверь себя сейчас вел так же. Приклеился к нагу, крутившемуся около Лангран, и выслуживался перед этой лицемеркой, как только мог.

Зверь позволял ей все, что той было угодно. Глотал отвары с ложки без всяких протестов, позволял втирать в шкуру всякие мази. Я только ощущал блаженную расслабленность зверя в такие моменты. А когда я пытался прорваться, ухватить контроль, рыкнуть на эту надоеду со своими вонючим притираниями, Зверь подавлял молниеносно и жёстко, не позволяя мне-человеку покидать разрешенных зверем границ.

Каждый раз, когда я совершал подобные попытки, барс выбегал из палатки, тряс головой и тёр лапой ухо, словно отмахиваясь от назойливой мошкары. Чем очень веселил Изумрудного и Лангран.

— Правильно, мусор надо вытрясать за порогом. — Как-то с улыбкой прокомментировал это действо наг. — Даже если он в голове.

Поэтому, все эти дни, я вынужден был наблюдать за Лангран. Нет, отрицать глупо, моему барсу явно пошло на пользу лечение. Я сам чувствовал, как напитывается силой зверь, матереет, становится увереннее. И опаснее.

Но не рядом с ней. Рядом с ней, он словно забывал про клыки и когти, забывал, что он хищник и становился бархатной игрушкой. Заметив, что наг демонстрирует всем, что наследница принадлежит ему, обвивая кончиком хвоста ее ногу, барс теперь повторял этот жест. Садился рядом и обвивал вторую ногу. Но кошачий хвост не мог обхватить так плотно, как змеиный, и поэтому мой зверь все время поправлял кончик хвоста и придерживал его лапой, чтобы петля вокруг лодыжки Лангран не распадалась.

И каждый день, после того как она вливала в него помимо зелий очередную порцию силы, благодарно вылизывал руки. Всё внутри меня бунтовало против такого унижения! Я, пусть и зверем, лизал ей руки! Мерзко до тошноты!

Интересно, у неё резерв безграничный что ли? После перемещения, да ещё и лечения, что меня, что нага, у неё сил вообще быть не должно, но порция для барса находилась каждый вечер.

А Зверь начинал красоваться перед ней, играть шкурой, демонстрируя появившийся плотный, густой подшёрсток. Хвалился силой. Умудрился даже на охоту сходить. Я готов был провалиться, осознавая, что это мой зверь с такой гордостью тащит через весь лагерь свою добычу для Лангран, как заботливый самец для своей самки. Полдня слежки и пара часов погони, и молодая косуля стала охотничьим трофеем.

— Ты смотри, какой не жадный! — Смеялась Лангран, гладя подставившегося под ласку барса.

— Ну, это он не щедрость демонстрирует, это он скорее тебе намекает, что самец из меня так себе. Потому что, вместо того, чтобы кормить тебя, сам ем то, что ты приготовишь. — Утянул девку к себе на хвост наг.