Как вы могли отключить сигнализацию, если сами в райцентре не были?
Остроумов вытер вспотевшую лысину, заискивающе улыбнулся:
– Вы еще очень молоды, потому так легко поверили моему алиби. Когда шел на дело, я не собирался приходить в уголовный розыск с повинной. Съездил на рыбалочку с женой, перед соседями покрутился. В таком деле все надо предусмотреть. На след угрозыск нападет, а моя хата с краю: «Извините, дорогие сотруднички милиции, днем культурненько отдыхал, вечером с соседками семечки лузгал, чаек допоздна с соседом швыркал». Я, гражданин инспектор, стреляный воробей. Меня куда уж только жареный петух не клевал…
– Продолжаете утверждать свое?
– Бог не даст соврать, – Остроумов показал пальцем в потолок, – всевышний все видит, – и заторопился. – Да вы, гражданин инспектор, не сомневайтесь. На суде темнить не буду, повторю слово в слово свои показания. Пройду с ребятками по второй части восемьдесят девятой – кража по предварительному сговору. Там до шести лет, но, учитывая мое чистосердечное раскаяние, прокурор попросит года два, а судьи и того меньше присудят. Обвинительное хоть сей миг готов подписать.
– В статье восемьдесят девятой есть и третья часть, – Антон открыл «Уголовный кодекс» и прочитал вслух: – «Кража, совершенная особо опасным рецидивистом или в крупных размерах, наказывается лишением свободы на срок от шести до пятнадцати лет с конфискацией имущества или без таковой». Как видите, прокурор может попросить самое малое шесть лет.
По вискам Остроумова поползли струйки пота.
– Зачем так жестоко?.. Я ж… Я ж с повинной пришел, часики вернул, а из тряпок ребятки взяли всего-ничего, кот наплакал.
– Мы не на базаре, где можно рядиться, – строго сказал Антон. – Рецидивист вы особо опасный – судимостей у вас не перечесть, убыток, причиненный магазину, является крупным. Поэтому следственные органы обязаны обвинить вас по третьей части, и судьи могут вынести постановление конфисковать не только те пять тысяч рублей, которые вы вчера положили в сберкассу аэровокзала, но и домашнее имущество.
Хотя допрос Остроумова Антоном был продуман заранее, но такого эффекта он не ожидал. Остроумов буквально разинул рот, словно ему мертвой хваткой сдавили горло, и уткнулся лицом в ладони. Больше минуты он приходил в себя и еле-еле выдавил поникшим голосом:
– Пять тысяч – мои сбережения.
– Не узнаю Кудрявого, – вмешался Степан Степанович. – Так по-детски вы, Остроумов, никогда на прежних допросах не лепетали.
Плечи Остроумова затряслись, будто он заплакал.
– Не надо истерик, – строго сказал Антон. – Говорите начистоту, на суде это зачтется. Будете запираться, придется напомнить еще одну статью из уголовного кодекса. Сто семьдесят четвертую.
