– Скоро приедет человек, которому ты отдашь все документы Болотина. И, не дай бог, если там хоть одна бумажка пропала! Все дела, связанные с Ольшевским, закрыть! С розыска всех снять! По Парамонову, который в Болотина стрелял, закончит Крячко. А ты вали куда-нибудь до конца недели, чтобы я твою битую рожу здесь не видел! А самое главное, упаси тебя бог еще хоть раз сунуться к Ольшевскому или Болотиной. Тебя просто убьют, и лично я своими руками закрою это дело как твое самоубийство. Потому что по факту оно таковым и будет – тебя предупредили, а ты попер на минное поле и подорвался.

Гуров вышел в приемную, где его встретил обеспокоенный Крячко – крик Щербакова доносился даже туда. Спеша за быстро шагавшим Львом, Стас расспрашивал его, что случилось, а Гуров только отмахивался – потом, мол. Петр уже чувствовал себя получше, во всяком случае, он сидел в кабинете за столом и даже работал, когда пришли Лев и Стас.

– Так, сейчас я дожидаюсь человека, которому отдаю документы Болотина, а потом мне велено свалить с работы до следующего понедельника. Дело Парамонова…

– Я знаю, мне Щербаков все сказал, – перебил его Орлов.

– Это долгая история. Приезжайте после работы ко мне, и я все расскажу.

– До вечера далеко, я раньше от любопытства умру. Ты скажи, кто тебе навесил-то? – спросил Крячко.

– Степан. Но за дело – я Лику «бабой» назвал, – признался Лев.

– Ну, тогда ты легко отделался! – воскликнул Стас. – Он же за нее убьет и не задумается. И вот что я думаю, а не надо нам ждать до вечера.

– Принимается, – за всех решил Орлов. – Только пиши-ка ты, Лева, заявление на отпуск за свой счет еще на неделю – уж больно вид у тебя усталый.

Не прошло и часа, как и документы были переданы, и друзья сидели у Гурова, который честно и откровенно рассказывал им, какой он дурак.

– Правильно Лика сказала: эгоист я. Всю жизнь прожил так, как мне удобно, а об остальных не думал. Дом не выстроил, дерево не посадил, сына не вырастил. И еще ни одну женщину не сделал счастливой. Бедная Маша! Сколько же она терпела, пока ей не надоело!

– Лева, ты уж определись наконец, хорошая она или плохая, а то мы устали из одной крайности в другую бросаться, – жалобно попросил Крячко.

– Она святая, раз столько лет со мной прожила.