18
0
Мама строго посмотрела на меня, бессмысленно сидящую на кровати, и скомандовала:
— А ну, подъем!
Она меня так всегда в школу будила, распахивая шторы и открывая окно, чтоб впустить новый день в мою жизнь.
Я автоматически встала, а она подошла и строго сказала:
— Не кисни. Слышишь? У меня все хорошо. А ты спряталась и не пускаешь никого к себе. Еле прорвалась.
— Ты умерла, — ответила я, борясь с желанием дотронуться. Ощутить опять ласковое прикосновение, почувствовать, что нужна кому-то. Что она со мной.
— Я с тобой, дурочка, — мама подняла руку, словно тоже коснуться хотела, но затем опустила ладонь.
— И мы увидимся…
— Нет. Потому что ты будешь в другом месте. Не со мной. И вообще… Что за глупость? У тебя впереди долгая жизнь. И ты очень нужна.
— Я никому не нужна, кроме тебя, мама.
— Ты очень нужна! И даже не одному человеку, а нескольким. Они без тебя пропадут. Поняла?
Я только кивнуть смогла, думая, кому же это я нужна? Кому? У нас с мамой никого не осталось из родных. Кроме Ланки. Но у нее все хорошо, она замужем, наверно, дети…
— Милая… — голос мамы смягчился, а ветер за ее спиной играл с приоткрытой дверью, — тебе надо идти.
— А ты? — вырвалось у меня так жалко, по-детски, что самой даже стыдно стало.
— А я буду с тобой.
Мама потянулась ко мне, как обычно это делала, когда хотела поцеловать, и солнце за ее спиной залило комнату ярким светом так, что даже жарко стало.
Проснулась я вся мокрая от пота, села на кровати и ошалело уставилась на закрытую дверь, будто вот-вот она откроется, и войдет мама. И вытащит меня из этого склепа.
Потому что это не она оказалась в могиле. А я.
Но минуты шли, дверь не открывалась, а я приходила в себя. Просыпалась, наконец, как мама и хотела.
Утром я собралась, купила на последние деньги билет в этот город, и не только потому, что именно здесь была студия Холодова Матвея Игоревича, заслуженного и титулованного… Но и потому, что здесь где-то жила единственная родная душа, оставшаяся у меня. Ланка.
И ей вполне возможно, нужна моя помощь. Мама так сказала.
И мама оказалась права.
Я смотрю на худенькую девушку, стильно, очень круто одетую, с разноцветными прядями в короткой ассиметричной стрижке, понимаю, что на контрасте с ней кажусь не просто деревенщиной, а вообще неотесанной дубиной.
Смотрю и упрямо сжимаю губы.
Не уйду, пока не получу внятного ответа!
И секретарша , наверно, по моему взгялду понимает, что просто так от меня избавиться не получится. Палатку тут разобью и буду жить. Холодова ждать.
Она вздыхает, берет трубку:
— Ладно…
Я улыбаюсь едва заметно, отворачиваюсь.
Мама была права.
