И никогда не переходил грань целиком, наслаждаясь балансированием на острие. Но он хорошо изучил меня.

А этот… Нет.

И, к тому же, я сама себя уже не знаю.

Сегодня ночью появилась какая-то новая “я”, другая, отличная от прежней кардинально.

И именно эта новая “я” сейчас готова умереть. Но не изваляться опять в грязи. Хотя, это было бы проще и безопасней.

Эта новая “я” облизывает губы и, глядя в глаза своему насильнику, Алексу, тянет руки к поясу его джинсов.

Мужик спокойно подходит ближе, усмехается:

— Ну вот так бы давно… Будешь хорошей, я двести вычту. Будешь послушной?

— Маруся! Маруся, нет! — Ланка уже плачет, копошится в своем кресле, пытаясь бороться с другим мужиком и бесконечно проигрывая ему. Но я не смотрю на них. И не слышу бессильного детского плача из спальни. Я в своем коконе.

И в нем я улыбаюсь и киваю в ответ на вопрос мужика.

И мягко тяну пальцы к ремню джинсов.

Так же мягко, легко очень, вытаскиваю пистолет за рукоять, продолжая улыбаться и смотреть точно в глаза, целюсь и, под растерянное “Ты чего?”, нажимаю на спуск.

Я не умею стрелять, я не знаю стоит ли пистолет на предохранителе или на чем он там должен стоять… Я просто делаю то, что должна. И действую так, как ведет меня кто-то сверху.

За руку ведет.

И спусковой крючок нажимает…

Я не слежу за своими пальцами. И смотрю только в глаза Алексу. Его убиваю сейчас. Окончательно. Навсегда теперь.

Выстрел гремит так, что глохну, а мир вокруг меня трескается. Это кокон разлетается на куски, наверно.

Отдача выбивает пистолет из моих ослабевших пальцев, а мужик, все так же стоя надо мной, удивленно смотрит то мне в лицо, то на стремительно расплывающееся красное пятно на животе.

И я смотрю.

И улыбаюсь, да, хотя очень больно ушам и еще больнее пальцам, из которых силой отдачи вывернулся пистолет.

Где-то за пределами моего сузившегося до метра мироздания что-то происходит. Я улавливаю движение краем глаза.

Кажется, мужик, тот, второй, пристающий к Ланке, что-то кричит. По крайней мере, рот у него раскрыт. И Ланка кричит.

А затем мужик вскидывает руку в моем направлении. Тоже с пистолетом.

Откидывает в сторону бросившуюся на него сестру.

Грохот оглушает второй раз, хотя, разве это возможно?

Меня почему-то чуть-чуть вжимает в спинку кресла, словно кто-то мощный толкает в грудь.

Но я не обращаю на это внимания, полностью поглощенная все расплывающимся красным пятном на животе Алекса.

И мысль о том, что я его убила, оказывается последней перед тем, как наступает оглушающая тишина и темнота.

Но даже в этой темноте и тишине мне хорошо и практически не больно.

Потому что я убила Алекса.

Насовсем.