Во двор въехала грузовая машина.

Что-то екнуло в груди Вадима. Он начал подниматься, взял автомат с пустым магазином. Кустовой встал на одно колено, извлек из кобуры ТТ, передернул затвор. Как-то машинально, не стирая с лица скорбной гримасы, потянулся за пистолетом лейтенант Маркин.

– Надеюсь, это наши, – пробормотал Кустовой. – Хотя кто их знает.

С улицы доносились крики, кто-то топал по крыльцу.

Майор с превеликим трудом сделал несколько шагов, поднял автомат."

"– Эй, не стреляйте, свои! – испуганно воскликнул человек в форме, объявившийся в холле, обвел глазами пространство, присвистнул. – Ничего себе, Куликово поле! Товарищ майор, старший сержант Проничев с похоронной командой.

– Несколько тел, говоришь? – Желчь полезла из горла Вадима.

Но разве этот сержант в чем-то виноват?

– Ладно, приехали, и хорошо. Долго вы, однако, сюда добирались. Лейтенант Маркин!

– Я! – хрипло каркнул комвзвода.

– Покажи товарищу, где у нас лежат несколько тел. Уж постарайся, чтобы никого не забыли. Немцев увозить не надо. Пусть похоронная команда оттащит их за курятник и сожжет.

– Хорошо, я понял, – вяло проговорил лейтенант.

Это был, пожалуй, первый случай, когда командир взвода отклонился от лексикона, предусмотренного уставом.

– Придется вам поработать, мужики, – напутствовал Вадим сержанта и побрел в спальню личного состава опергруппы.

Кажется, именно там он в последний раз видел рацию. У него сохранились надежды на то, что она работает. Что-то давно полковник Василевич не получал шокирующих известий."