Во-вторых, когда больше просто не к кому обратиться. Он был для меня кем-то вроде ангела-хранителя.
– Могу ли я уточнить, как именно ты использовал его, Владлен Вадимович?
Силин покачал головой, улыбаясь:
– Не спрашивай, Анатолий Дмитриевич, все равно не отвечу. Слишком личный вопрос.
Грина при себе Астафьев оставил, однако доверяться ему не спешил. Пожалуй, отношение к этому человеку переменилось одним зимним вечером, когда Астафьеву, блаженствующему у камина, захотелось вдруг поболтать с кем-то за бокалом доброго шотландского виски, и он вызвал к себе Грина."
"Тот явился без тени смущения и совершенно не заспанный, хотя время было не просто позднее, а давно перевалило за полночь. Его узкое, резко очерченное лицо выглядело в отблесках пламени абсолютно незнакомым, и Астафьев машинально отметил, что, если бы Грину вздумалось отрастить бородку клинышком, он запросто мог бы сыграть Мефистофеля на театральной сцене. Еще Анатолий Дмитриевич отметил, как непринужденно Грин держится, как свободно сидит и насколько уверен его взгляд, хотя очень многие видные политики в подобной ситуации начинали вести себя скованно и принимать деревянные позы.
Предложение выпить было воспринято без удивления. Грин поблагодарил, плеснул в бокал немного «Хэнки Баннистер», пригубил и уставился на огонь в распахнутом зеве камина. Астафьев, последовав его примеру, стал задавать вопросы на самые разные темы, пытаясь поймать собеседника на противоречиях или раскусить его натуру.
Выяснить удалось не слишком много.
Грин свободно говорил на разных европейских языках, великолепно разбирался в компьютерах, знал толк в основных мужских видах спорта, мог поддержать разговор о тенденциях в науке и искусстве, обладал своеобразным чувством юмора, цитировал по памяти стихи и изречения великих, со знанием дела рассуждал о политике, с легкостью менял тему беседы, но вместе со всем этим выглядел не болтуном, а человеком, умеющим слушать и, главное, слышать собеседника. По истечении получаса Астафьев испытывал к нему все возрастающий интерес, через час проникся к нему симпатией, а через два почувствовал, что может доверять Грину как самому себе.
Виски ли тому было причиной, интимная ли обстановка у пылающего камина, но Астафьев, расслабленно раскинувшийся в кресле, неожиданно для себя попросил:
– Расскажите-ка мне, Глеб Георгиевич, что вы думаете о моих перспективах на политическом олимпе? И как насчет нашего с Силиным тандема? Кто в нем лидирует?
Грин едва заметно улыбнулся, глядя на жидкость, золотящуюся в бокале.
– В детстве, – заговорил он, – я постоянно спрашивал взрослых, кто сильнее: кит или слон, тигр или лев, буйвол или носорог. Никто не мог дать мне удовлетворительного ответа, пока я не обратился к деду.
