В который раз задумываюсь, зачем ему вообще обучение?

Для корочек?

Так их купить можно, все так делают…

Байматов — не хирург, я вообще сильно сомневаюсь, что он к пациентам подходит… Скорее всего, просто управляет клиникой, администраторские обязанности выполняет.

Зачем в университет ходит?

Но эти мысли чуть-чуть снижают градус моей ненависти к нему, а потому безжалостно изгоняются из головы.

Я его ненавижу. Ненавижу. Ненавижу!

Я его сейчас опозорю при всех!

Чтоб он даже думать не смел в мою сторону!

И плевать, что про меня после этого будут говорить! И без того ничего хорошего! Весь университет уверен, что я — засватанная невеста Байматова! Это же… Это жутко злит меня!

Я хочу начать с ним разговор издалека, так, чтобы как можно больше людей его слышали, но Байматов не дает мне этой возможности.

Он сразу замечает мое появление на этаже, тут же обрывает разговор с однокурсниками и стремительно движется ко мне.

И столько напора и уверенности в его широком шаге, столько внимания в его остром взгляде, что я… Теряюсь.

Торможу на полном ходу, ловлю испуганно улетевшее к горлу сердце… А затем отступаю! Всего лишь шаг назад делаю, сжимая перед собой в глупой попытке защиты сумку.

Ненавидеть себя за это начинаю тут же, но ничего не могу поделать. Это что-то на уровне инстинкта!

Когда понимаешь, что на тебя стихия надвигается, от которой не уйти.

Байматов подходит близко, осматривает меня с ног до головы… А затем кривит губы в усмешке:

— Привет, Мадина.

— Что ты… — страх заставляет забыть вообще все слова, которые так хорошо и правильно диктовала мне только что ненависть. Я сглатываю, облизываю губы. Взгляд Байматова, намертво прикипевший в этот момент к моему лицу, заставляет еще сильнее задохнуться. Шайтан какой… Ужас. Он пугает меня. — Как ты смеешь говорить всем, что я — твоя невеста?

Последние слова звучат громче, и, учитывая, что на нас и без того обращают внимание, то теперь, я уверена, каждую фразу ловят! Чтоб потом миллион раз обговорить это между собой. Такой цирк, конечно же!

— А что тебя удивляет? — выгибает бровь.

— Мой отец отказал твоему! — продолжаю я, все же понизив голос. Зачем-то.

Что я делаю?

Я же опозорить его хотела?

— Переговоры еще идут, Мадина, — Байматов, которому, судя по совершенно спокойному выражению лица, вообще плевать на то, что про него подумают окружающие, подходит еще ближе, заставляя меня отступить снова на шаг. Смысл его слов, чудовищный, на самом деле, доходит до меня, словно через многие слои ваты. Потому что близость этого шайтана дезориентирует. Огромный такой, ох… И огнем пышет. Чистый дэв, огненный великан из страшных детских сказок.

И глаза у него тоже огненные сейчас.

Байматов чуть наклоняется и смотрит так, словно… что-то сделать хочет.