Какой же он классный, сильный и ошеломляюще родной Настоящий мужчина, о котором раньше можно было только мечтать.

Мой Артём. Мой любимый. Он спас меня. снова.

— Не смотри на меня так, Катя, — вдруг говорит Царевичев прерывистым голосом. — Клянусь тебе, я на пределе и сам за себя не отвечаю!

Ещё одно мгновение я позволяю себе жадно любоваться его сощуренным взглядом и напряжённо играющими желваками… а затем киваю и, прижавшись щекой к его груди, кротко и четко обещаю:

— Хорошо, Артём. Позже.

От моих слов он спотыкается буквально на ровном месте. Бросает на меня короткий изумлённый взгляд, пылающий самыми противоречивыми эмоциями, и снова смотрит вперёд.

— Да, — хрипло соглашается он. — Позже.

В этом одном-единственном слове столько невысказанного отчаяния, страстного желания и нежной любви, что у меня слезы на глаза наворачиваются. Чувствую, как сильно и учащенно бьётся сердце в его широкой груди, как напряженно движется его кадык, когда он сглатывает.

И понимаю, что пути назад нет и уже не будет.

Потому что перед лицом пережитой опасности я всё переосмыслила и кое-что поняла. Жизнь — слишком простая и вместе с тем слишком сложная штука, чтобы впустую терять драгоценные мгновения счастья с любимым человеком.

— Тёма! — орёт кто-то очень недовольным, даже злым голосом. — Катя с тобой?

— Со мной, — отзывается Царевичев и снова шагает по дороге со мной на руках. — Что у тебя?"

"— Пусть она подойдёт А то тут… хм… пожилая женщина скоро кое-кого совсем до кукушки доведет! Никак не уймется и требует показать ей Катю живой и здоровой.

Да это же голос Волчарина! Я оглядываюсь и вижу возле дачной помойки престранную картину.

Парни в черном крепко держат за руки неистово матерящегося Филина, а Реза Виссарионовна что-то назидательно втолковывает ему своим ядрёным басом. И каждую фразу подкрепляет ударом половника по его лбу.

Сам Волчарин хмурится, но совершенно не пытается насильно оттеснить разбушевавшуюся скандалистку в сторону, и я сначала не понимаю, почему.

Пока не замечаю возле серого микроавтобуса «красную беретку». Она стоит там, скрестив руки на груди, и одобрительно взирает на свою бабушку. А Волчарин, в свою очередь, недовольно косится на девушку.

На меня накатывает приступ истерического веселья.

— Рева Виссарионовна! — кричу я на всю улицу с рук Царевичева. — Со мной всё нормально! Это свои!

Бабка застывает с поднятым половником и оглядывается на меня.

— Ага, — удовлетворённо комментирует она, не упуская ни одной детали, — хахаль твой, что ли? Ну ладно. Значит, точно не приятели этого бандюка.

— Я же вам говорил, — цедит сквозь зубы обычно такой опасно-вежливый, а сейчас: просто откровенно раздраженный Волчарин.

— Цыц! — высокомерно парирует Рева Виссарионовна.