Затормозила у лестницы, перевела дух и перепрыгивая через две ступеньки добралась до третьего, привычно огрызаясь, отшучиваясь и обижаясь на колкие замечания в собственный адрес.

А вот на родном факультетском этаже я задержалась на целых пять минут у красочного, расписанного под хохлому информационного стенда. Очередной шедевр этих, прости господи душу их грешную, художников вызывал когнитивный диссонанс и ставил под сомнение наличие хотя бы подобия вкуса у этих тварюг. Так что, оглядев красоту неописанную, я икнула, сделала мысленную пометку прибить оформителя к чертовой бабушке и не реанимировать до ближайшего полнолуния, помянула недобрым словом всех, кто причастен к этому рисунку и со вздохом поплелась в сторону деканата.

Про себя наивно надеясь, что дернули меня не по данному красочному поводу, а то у меня даже относительно правдивой легенды по его появлению не подготовлено.

В небольшом закутке, возле богато украшенной двери, рядом с расписанием и доской почета, проливались реки слез, разбивались тысячи надежды и шли прахом сотни амбиций.

Рушились юные судьбы и собирались тонны материала для десятков томов уголовных дел о коррупции в сфере образования. А еще обитал здесь зверь невиданный, лютый, опасный и гадкий, по имени Станислав Григорьевич, по должности — декан финансово-экономического факультета в нашем славном учебном заведении."

"Страшные черные буквы на золотой табличке приводили в страх и трепет всех, начиная от студентов с первого по пятый курс включительно, заканчивая уборщицей, Клавдией Михайловной Кулябиной, физиком-математиком по образованию.

Так что ничего удивительного в том, что на каждого входящего в деканат смотрели, как на жертвенную курицу, распятую на алтаре.

Еще б перекрестили на дорожку, для полноты картины, ага…

Сморщив нос, показала язык тусившей у окна гоп-компании из расфуфыренных девиц со страшно красивым маникюром (тут ключевое слово страшно). И, вспомнив о том, что мне вроде как знакомо такое понятие как вежливость, прежде, чем распахнуть дверь с ноги, все-таки постучалась. И тут же ойкнула, когда меня втащили в приемную, цепко держа за ухо сильными пальцами.

— Явилась, Воронова… — зверское выражение лица куратора не сулило ничего хорошего, в обозримом будущем. А уж когда он поднял руку вверх, крутя и без того горевшее ухо, в душе появилась подлое желание сознаться во всем, что угодно…

Лишь бы ухо отпустил, изврег!

— Олег Евгеньевич, не виноватая я! А в чем виновата, то не я была!

— С этим мы разберемся позже, — задушевно пообещал мужчина, продолжая держать меня за бедный орган слуха.