— Что это за место? — опустил глаза Давид, словно его смутил её любящий взгляд.
— Говорят, старый алтарь для жертвоприношений, — повернулась к остаткам стены Саша. — Место, где давались клятвы, — показала на стоящие друг на друге отёсанные камни. — А на стене до сих пор пишут признания и оставляют в щелях записки с просьбами, подношения, свечи и цветы.
— Это же что-то языческое, нет? — удивился Давид.
— Возможно, — пожала плечами Саша. — Для босых кармелиток не проблема. Это просто их служба.
— Они что правда ходят босиком? — удивился он.
— Конечно нет, — улыбнулась Саша. — Босые это скорее в значении нищенствующие, давшие обет бедности.
— Ну алтарь, так алтарь, — неожиданно выдохнул Давид, подходя к камням. — Мне подходит.
— Для чего? — встала Саша напротив.
— Чтобы признаться, — он протянул к ней руки.
Алекс вложила в них свои.
— Я твой враг, — смотрел он спокойно и открыто.
— Я знаю, — кивнула Алекс.
— Я знал, что заберу всё, что тебе дорого с первого дня, как тебя увидел, и ничем хорошим это не закончится. И я забрал. Я разрушил твою семью. Разорил банк твоего отца. Отобрал у него всё самое дорогое — тебя, сына, дело всей его жизни, его гордость, самолюбие, уважение.
— Я понимаю почему ты это сделал.
— И я тебя использовал. Вернее, нет, я хотел бы тебя использовать, но…
— Давид, зачем ты мне всё это говоришь? — перебила она.
Неяркое зимнее солнце, словно сорвавшись с небосклона стремительно опускалось к горизонту, за стену. На улице похолодало. Но его руки были такими горячими, что Саша не чувствовала ничего, кроме их тепла.
— Ты должна знать. И должна сделать правильный выбор.
— Мне не из чего выбирать, Давид. Я всегда выбирала тебя. И говорить тебе тоже не нужно. Ты не можешь сказать ничего, что может заставить меня передумать. Я твоя жена. Ты отец нашего ребёнка. Я всегда буду выбирать тебя, что бы ты ни сделал.
— Определённо, я тебя не заслуживаю, — качнул головой Гросс, словно сказал это самому себе, а потом посмотрел на Алекс. — Я, конечно, могу сказать тебе то, что ты хочешь слышать, но ты должна понимать, что вряд ли я это чувствую. Я не умею любить. Все, кого я любил, или мне казалось, что любил, или предали меня, или умерли, или, — он покачал головой, — и то, и другое. Но ты должна знать почему я так отреагировал, когда ты сказала, что я продал своего ребёнка. Однажды я чуть не женился. Она сказала, что беременна, я поверил на слово. А потом понял, что её интересовали только деньги. Вот так банально, даже вульгарно. Я говорил, что не брошу своего ребёнка, предлагал разные варианты: опеку, содержание, совместное воспитание, искал выход. Но меня обвинили в том, что я торгую собственным ребёнком, и, если не женюсь, она сделает аборт.
Алекс невольно задержала дыхание.
