— Ты поклялся отомстить матери, которая обрекла тебя на многолетние страдания. Но мать ты не нашел. Или она уже к тому времени умерла.

— Сдохла, сучка… — зло прошипел практикант.

— Тогда ты решил мстить всем женщинам, которые бросили своих детей и на которых есть отметина в виде шрама внизу живота. Вот только не пойму, почему ты убивал женщин, родивших именно с помощью кесарева сечения?

— Так я появился на свет. Однажды в детдоме старшаки заперли меня в подвале на всю ночь, сказав, что я кесареныш и ненастоящий ребенок. Что мать от меня потому и отказалась, что рожден был неправильно.

В подвале меня покусали крысы. От них не отобьешься, а ночь никак не кончалась. Тебе, наверное, такого переживать не приходилось! Но к утру я собрался с силами. И прибил самую большую крысу обломком трубы. И знаешь что? Остальные больше меня не трогали. Они стали пожирать мертвую тушку убитого вожака. И тогда я понял. Что прав и силен лишь тот, кто убивает. В детдоме я был слаб и тщедушен. Но жажда мести заставляла меня постоянно работать над собой. Я стал заниматься в спортивных секциях. Во всех, каких только можно было. Падал от усталости, но не бросал подготовку. Растил и лелеял свою месть. И она меня поддерживала. Но когда вырос, понял, что это не совсем правильно. Что силу можно применить и во благо, уничтожая кого-то, кто недостоин жить.

Голос его был низким, зловещим, он расползался по комнате, как дым от тлеющего огня.

— Женщины, бросившие своих детей, по-твоему, недостойны жить?

— Нет… Я хотел пойти работать в милицию. Уничтожать преступников. Но меня не взяли из-за банальной аллергии. Зря… Из меня бы получился отличный сыскарь. Я не прошел медкомиссию. И тогда я понял, что сам по себе против целого мира.

Я больше не стал сопротивляться своей сущности и поступил в медицинский, чтобы лучше изучить анатомию человеческого тела.

— Раны на девушках были хаотичны, за исключением разреза на животе. Не похоже, что ты хорошо научился резать.

— Я всё умею. А это… Когда я на них нападал, в меня будто вселялся зверь. Я оглушал их, чтобы те не орали, а потом просто кромсал ножом, не мог остановиться. Такой приступ животной ярости. Когда возбуждение проходило, я делал имитацию кесарева. Чтобы люди поняли, за что эти сучки поплатились жизнью.

Но они ведь ни черта не поняли, да? Идиоты…

Я откинулся на спинку стула. Чувствовал, как по телу разливается слабость. Кожа на руках побледнела. Черт… Где там скорая? Похоже, мне она тоже понадобится…

Глава 27

— Андрей, Андрей! — кто-то настырно меня тормошил.

Я открыл глаза. Надо мной навис Погодин. В глазах пелена, голова гудит, язык прилип к небу.

Блин... Все-таки я отключился. Рука пульсировала, отдавая болью во все тело, будто на ней разворачивался бульдозер. Я с трудом встал со стула.