Охрана сообщила о нашем приходе главврачу. Он встречал в холле.
— Тимур Викторович, вы неожиданно сегодня.
— Доброе утро, Владимир Владленович, — мы пожали руки. — Ангелина Витальевна, моя жена, — познакомил их.
— Очень приятно. Вы хотите ознакомиться с финансовыми отчетами относительно освоения благотворительных средств?
— Нет, мы хотим посмотреть хоспис. Покажете, расскажете?
Владимир Владленович проводил нам экскурсию, если так вообще корректно говорить. Я с каменным лицом (да, иначе не мог, только кутаться в стальной панцирь равнодушия и бесстрастности) смотрел на детей разных возрастов: как совсем маленьких, так и подростков. Здесь принимали пациентов до двадцати пяти лет. Диагнозы разные, но все сложные, обреченные. Дети жили здесь, пока ниточка не обрывалась. Были и те, кто успешно проходил реабилитацию, но они не были нужны ни родне, ни социуму, так и оставались в хосписе: находили здесь и дом, и кров, и работу.
Когда заметил, что Геля слишком бледная, а глаза хрустальной пеленой подернуты, увел на улицу.
Она обняла себя за плечи. Я подставил лицо холодным февральским пощечинам. Ветер завывал, холод кусал щеки, крупа с неба сыпалась, неприятно, уродливо.
— Я не сразу понял, что с братом что-то не то. Это пришло позже, — начал рассказ. — Приступы, мычание, крики. Это было и днем, и ночью. Мне было жалко и одновременно я его ненавидел. Стыдился и тут же злился на себя за этот стыд. Мне было пятнадцать. Мать с няньками все в мыле и в вечных слезах. Отец орал. Я закрылся. От них и от ситуации. Мне было стыдно даже думать, что у меня такой брат. Больной, слабоумный. Мне было пятнадцать, я хотел жить как все. Это плохо?
— Нет, — одними мерзлыми губами шепнула.
— Я не хотел этого ни для тебя, ни для себя. Не хотел ненавидеть сына так же, как отец ненавидел моего брата. Не хотел для тебя страданий матери: она старалась, но это было слишком тяжело. Отец принял жестокое решение за них обоих. Нам всем стало легче. Только это длилось недолго.
Ангелина повернулась, во все глаза на меня смотрела.
— Это очень страшно, Геля. Вот так: знать, что твой сын или брат страдает где-то, а внутри червячок облегчения, что мы можем забыть и не страдать вместе с ним.
— Тим… — подошла, накрыла своей маленькой тонкой ладонью мои, холодные и большие.
— Спасибо тебе, Геля.
— За что? — хриплым шепотом.
— За то, что оказалась сильнее меня. Ты смелая. Благодаря тебе у нас есть сын. А я всегда буду виноватым. Это со мной на всю жизнь…
Две крупные слезинки скатились по бледным щекам. Я привлек жену к себе, губами поймал соленую влагу. Такая чувствительная, такая хрупкая. Геля умела сочувствовать и сострадать.
— А Леша, он здесь? Он… — спросила тихо.
— Да, здесь. Пойдем.
