Итак, решение о войне было принято!

…Горчаков по-стариковски зябнул. Он сидел, отгородясь от сквозняков тонкими бумажными ширмами, перед ним висели раскаленные проволочные спирали старомодных курильниц, источавшие нежный аромат лаванды. Задремывая, канцлер вдруг увидел себя маленьким на руках своей бабушки Анны Ивановны, урожденной дворянки Пещуровой; они едут на бричке средь заливных лугов родимой Псковщины (кажется, в захудалое Лямоново, что лежит по соседству с пушкинским Михайловским), и ему, мальчику, так приятно доброе тепло, исходящее от большого и рыхлого тела бабушки, так забавно видеть машущие хвосты лошадей и порхание бабочек над ромашковыми полянами…

Молодой секретарь Бобриков прервал чтение:

– Не утомил ли я вашу светлость своим докладом?"

"– Да нет, вы не утомили меня.

Это я утомил Европу своим долголетием, – сказал Горчаков, словно оправдываясь. – Мне ведь уже восемьдесят… пора и под траву! Предчую, – заговорил он далее, – что уйду из политики, провожаемый бранью недругов и завистников. Но патриоты отечества не могут отнестись ко мне дурно. Историкам будущего предстоит кропотливая работа, дабы разобраться в сложности мотивов моей политики. Но я верю, что в потомстве установится на меня взгляд уважительный. Я ведь все делал исключительно во благо России и своего народа… Слабости? Ну, – горько засмеялся Горчаков, – у кого же их не было? Ошибки-то? Согласен, ошибок я сделал немало. Господи, да кто же безгрешен? Только одни трутни, ничего не делающие, всегда остаются правы…

Пришло время отвесить Горчакову последний земной поклон.

Мы, читатель, расстаемся с ним в поезде, который на полных парах спешит в румынский Бухарест.

Поглядывая в окно, где так часто менялись картины пейзажей, канцлер сказал:

– Ах, как мы несемся! Я ведь еще застал то блаженное время, когда дилижанс от Страсбурга до Парижа тащился двенадцать дней, за что с меня в конторе Турн-и-Таксисов содрали целых сто франков, а от Берлина до Кенигсберга, помню, ехал четверо суток и с наступлением сумерек задыхался от нестерпимой юношеской тоски. Мне так хотелось любви.

И чтобы я любил тоже… О боже, как давно это было!

Канцлер ехал на войну.

– Я уже был повивальной бабкой при рождении дитяти – Румынии, теперь, чую, предстоит в громе пушек принять роды нового государства, которое вечно будет благодарно России…

Он имел в виду Болгарию!

Начиналась война. Война подлинно народная и священная. Русский человек оставлял пашеское орало и брался за меч, дабы встать на защиту угнетенных… Горчаков (пусть это не покажется странным) был против этой войны.