Нас разлучили, когда ему было четыре. Сейчас он если и помнит обо мне что-то хорошее, то смотрит на всё через призму мнения матери и дяди Оскара.
Они обхаживают брата, дядя стал его законным опекуном. Ведь, раз я сначала была признана ущербной, а теперь на грани того, чтобы выйти замуж на истинного, Вильям должен стать главой Рода.
Не знаю, что они задумали сделать с братишкой. Всё-таки он сын Сины. Наверное, дядя надеется позже управлять всем через Вильяма. Привязывает его к себе, пока он ещё мал.
— Пора отправляться, — говорит дядя Оскар.
— Хочу попрощаться с братом, — я сверлю глазами дядю, сложив руки на груди в защитном жесте.
— Он занят, ему нужно заниматься. И теперь, когда тебе вернули магию, ты к нему даже близко не подойдёшь, — начинает верещать Сина. — Мой сын должен быть в безопасности!
Распорядитель вчера сказал, что магия должна проявиться. Но я пока не чувствую её. Это пугает и заставляет волноваться. Вдруг я так и останусь пустышкой?
— Вильям мой брат, а я больше не ущербная, ты не имеешь права запрещать, — говорю я, хотя знаю, что мачеха придёт в ярость.
— Матушка права, — раздаётся звонкий голос откуда-то сверху.
Я поднимаю голову и вижу Вильяма.
Ему десять, но он выглядит немного старше, минимум на двенадцать. Он высокий и худой, безумно похож на папу. Такие же светлые волосы и немного резкие черты лица.
Вчера, когда я приехала, Вильям даже не вышел встретить меня. Я не видела его два года минимум, хотя регулярно писала. Не уверена, что Сина не забирала эти письма. Может быть, брат их даже не видел.
Я улыбаюсь и чувствую, что впервые за долгое время в груди становится тепло. Я настолько сильно люблю брата, что эта встреча для меня как лучик солнца в непроглядной тьме.
— Иди сюда, вредный одуванчик, — зову я. — Обниму тебя.
В детстве волосы Вильяма всегда пушились, я звала его одуванчиком. Но теперь не знают — помнит ли он? Когда-то он своими маленькими пальчиками учился плести мне венки из этих самых одуванчиков. Сам их собирал. Тогда ещё и бабушка была жива, а солнце казалось особенно ярким…
Лицо Вильяма искажается болезненной злой гримасой."
"— Не зови меня так! — резко говорит он. — Я не хочу тебя видеть и рад, что ты уезжаешь.
Казалось, что я уже ко всему привыкла и больнее не будет.
Но его слова бьют наотмашь.
Я стискиваю кулаки и чувствую, как глаза наполняются слезами. Я не плакала уже много лет, но сейчас хочется.
Смаргиваю и опуская голову. В душе я надеялась, что мой одуванчик скучал. Да, это наивно, но эта мысль позволяла мне держаться на плаву. Я просто представляла, что не одинока.
