В сети!
Выходит, Лайма жива, а Анквист наврал? Украл ребенка и простой фразой «Лайму грохнули» превратил меня в мумию. Ни дышать, ни говорить. Ничего не могу.
Слезы льются по щекам ручьями. Усевшись в кресло, стоящее у окна, утираю их, а сама открываю в телеграм местный паблик.
И упираюсь невидящим взглядом в знакомую фотку. Три девчонки в мокрых белых майках смеются радостно. Мокрый футболки облепляют идеальные упругие сиськи. Девчонки выгибаются, выставляя себя напоказ. Хохочут, обнявшись. Лайма, Катя и Роза. Три подружки. Вместе выступали, дружили, и вместе погибли прямо на сцене.
Читаю сухие строки, написанные так грязно и мерзко, что волосы встают дыбом. Как же так можно?! Люди погибли. Молодые девчонки. Каждой чуть больше двадцати пяти… было.
Истошный крик уже рвется на волю. От отчаяния, безумного горя и обиды. За нас обеих, за наши жизни.
Лайма еще идти не хотела. Спина у нее болела сильно. Я растирала ей поясницу перед уходом. И обезболивающие давала. Надо было не пускать.
А теперь что?
Голова кружится, а слезы на глазах высыхают.
Ясное дело, что! Анквист заберет у меня Дамира. Тут к бабке-гадалке можно не ходить.
Лайма рассказывала о нем и всегда отмахивалась.
— Это была одноразовая акция, систер! Зато мы теперь на всю жизнь обеспечены! — смеялась она и кружилась по комнате. — Замуж, правда, мне запрещено выходить по условиям договора. Ну и не надо! И так все обалдеть как классно!
«Птица моя райская!» — всхлипываю невольно. Подстрелили тебя. Кому же ты помешала?
Перед глазами сразу же выстраиваются в ряд ненавистные рожи. Но я гоню страшные видения прочь. Они далеко. Не достанут. Это кто-то местный… Федор прав.
Жар-птица моя золотая!
Говорила же я ей, надо уезжать в Москву. А Лайма категорически отказывалась. Из-за Анквиста.
— Тут он нас защитит, если что, — шипела на меня. — А в Москве кто поможет?
И я, как всегда, сникала. Сестра права. Во всем права.
Снизу доносятся крики. Явно двое мужчин что-то делят между собой. Прекрасную Маргариту, наверное.
— Прекратите! — кричит она. И тут же наступает гробовая тишина. А потом что-то тяжелое падает на пол.
«У всех свои проблемы!», — тяжело вздыхаю я, вышагивая по темной комнате.
Торшер из трех переплетенных цветов бросает в полумраке странные тени. А белый потолок с лепниной давит, будто в коробке сижу.
Плохо мне. Сейчас бы обнять кого-нибудь из близких. Посидеть, повспоминать.
Но беда вся в том, что у меня никого не было и нет ближе Лаймы. А теперь и она ушла.
Прикусываю губу. Боюсь плачем и стонами разбудить ребенка.
Подойдя к окну, всматриваюсь в темную непроглядную тьму и даже не понимаю, где нахожусь.
