А пока я не хочу находиться с ним в одной квартире.

– Ладно, единственное, что я могу предложить... я, наверное, с Сашкой поживу у мамы. Хорошо? Может, позднее, когда мы оба успокоимся, попробуем услышать друг друга. Я приду в выходные, и мы поговорим, например. Ты переосмыслишь у себя в голове всё, захочешь признаться...

– Нет! – говорит мне резко в ответ, без права на возражение. – Первое: мне не в чем признаваться. И второе: никуда ты с дочерью не пойдёшь! Полин… какая-то дура пришла, наговорила тебе какой-то ерунды, сказав, что она от меня беременна, и ты готова после этого уйти от меня?

– Эта, как ты говоришь, дура, знает о нас очень много. Например, имя нашей дочери.

Произношу это медленно, чётко, подчёркивая каждое слово.

– А также она знает моё имя. Но главное – у неё были в руках твои часы. Объясни, как случайная женщина с улицы знает то, что знают только близкие тебе люди? Согласись, даже уже трёх этих моментов достаточно, чтобы засомневаться именно в твоей искренности, а не в её. Ты отпустишь меня или так и будешь стоять посреди дороги?

– Хорошо! – вдруг резко выдыхает он, словно сдаётся, отбрасывая последние попытки оправдаться. – Что тебе нужно, чтобы ты успокоилась? Пожить одной? Если да, тебе уходить в этом случае никуда не надо. Уйду я! – бросает зло.

Я ухмыляюсь. Горько, без тени радости.

Он видит мою усмешку и тут же интерпретирует её по-своему.

– Ну давай, скажи, что я нашёл момент, чтобы сбежать из дома, обвинить тебя. Ты ведь именно так думаешь и такое мнение обозначила?

– Да, именно так, – отвечаю без колебаний.

– Полина, кто-то совершенно точно ведёт с нами непонятную игру. Я не знаю для чего. Я не знаю почему. Но я обязательно разберусь. Только прошу тебя, давай не будем вестись на эмоции. Это может очень плохо кончиться."

"Он снова делает шаг ближе ко мне, и в его глазах вдруг мелькает что-то, что я не видела раньше – настоящий страх за наше будущее. Словно он понимает, что у нас его нет теперь.

– Зная твою категоричность, сразу прошу главное: не торопись с выводами, обвиняя меня. Мне на самом деле очень сложно принять, что ты не веришь собственному мужу, но веришь какой-то Ксении, которую я даже не знаю.

В его голосе настоящая, нескрываемая обида. И как бы он ни хотел скрыть её, я вижу это.

– А если бы тебе принесли мои серёжки, например, и сказали, что я забыла их в спальне любовника… И они при этом были на самом деле мои. Как? Не поверил бы?

– Я пока поживу у родителей, чтобы ты к своей маме не сбегала, – не отвечает на мой вопрос.

Он бросает взгляд на дверь детской, словно сомневается – зайти к дочери или нет. И всё – таки не заходит. Наверное, потому, что так тяжелее будет уходить.

– Оставайтесь здесь. Это без вариантов. Ещё не хватало, чтобы ты с ребёнком и чемоданами по другим домам ходила.