Этот день должен запомниться не чужими, кисло пахнущими щами, и не скандалом с тетей.
По крайней мере, мне так хочется. Когда хороших новостей мало, их начинаешь ценить особенно.
Но на пороге стоит не тетя Таня.
Двое мужчин, которых я вижу впервые. Крупные, в темных очках, они занимают собой весь лестничный пятачок на три двери.
— Вы к кому? — спрашиваю я.
Ни у меня, ни у тети нет таких знакомых, единственное, кем они могут быть — работниками ломбарда.
— К себе, — отвечает, расплываясь в улыбке тот, что стоит ближе ко мне. Его несвежее дыхание долетает до моего лица, и я чувствую легкую тошноту. Пока не понимаю, что происходит, но отчего-то становится жутко и страшно.
Этот страх необъяснимый, иррациональный. Я вглядываюсь в мужское лицо с мясистым носом, покрытым сеткой капилляров, с глубокими порами. На нем футболка, джинсы, ботинки с острым, чуть отбитым временем и неправильной походкой, носком.
— Не понимаю, что вы имеете ввиду? — он теснит меня вглубь квартиры, совсем не обращая внимания на выпирающий живот. Я выставляю вперед руку, другой придерживаясь за дверь, не зная, — может стоит закричать?
Но кто придет на мои крики? Это только на тетушкины концерты соседи проявляют активность, стоит случится чему-то серьезному, как вся спрячутся за свои тяжелые металлические двери.
— Что имею, то и введу, — совсем похабно отвечает он, а потом достает из барсетки, зажатой подмышкой, сложенный втрое лист, — это наша квартира.
— Что вы несете? — голос тети Милы приобретает стальные ноты, она встает между мной и мужчиной, по любимой привычке, упирая руки в бока. Сейчас тетя больше не выглядит сумасшедшей старухой, и хоть коротко стриженные волосы по прежнему взъерошены, болезнь точно отступает под напором эмоций, — я сейчас вызову милицию!
— Бабуля, нет давно милиции, очнись, — нагло хмыкает второй, выглядывая из-за плеча подельника. Кепка-восьмиклинка, надвинутая низко, почти скрывает от меня его глаза, — можете вызывать кого угодно, мы только за.
Мы тут хозяева. Так что пакуйте вещи и съезжайте.
— А ну пошли вон! — кричит тетя Мила, и с неведомо откуда взявшейся силой начинает толкать их, пытаясь спустить с лестницы, — мерзавцы! Ворюги! Жулье!
— Э, ты че, больная? Руки убрала! Завтра придем с участковым, чтобы духа вашего здесь не было!
И все же, эти двое отступают, а тетя Мила еще долго сыплет им вслед проклятьями, сотрясая кулаком в воздухе.
