Хотя и могла бы сделать некоторые шаги в этом направлении и сильно попортить жизнь твоему престарелому принцу. Ты взрослый человек, врач и вольна поступать так, как считаешь нужным. Воспрепятствовать тебе гробить собственную жизнь никто не в состоянии. Только поверь моему жизненному опыту: к сожалению, в большинстве своем с возрастом мужчины редко становятся мудрыми, чаще назидательными занудами, с целым букетом ненормальных комплексов и непростых болезней. Остается только надеяться, что твой Соболевский будет не из их числа. Как сказал Даниил Гранин: «Жизнь слишком коротка, чтобы быть несчастным». Я очень не хочу, чтобы ты страдала и была несчастна, детка.

– В том-то и дело, мамочка, что я счастлива, – уверила ее Анечка, обняла, поцеловала маму в щечку, прижалась к ней и убежденно повторила: – Я очень счастлива.

– Ну, ну, – похлопала ее по руке мама, – дай-то Бог.

Пессимистичные прогнозы Киры Львовны не оправдались, и Бог таки дал Анне ее долгожданное счастье."

"Вот именно что долгожданное. Тринадцать лет Анечка ждала Власа Антоновича, безропотно принимая тот расклад, в котором оказалась в качестве не то любовницы, не то второй тайной жены, искренне полагая при этом и чувствуя себя совершенно счастливой женщиной.

Тринадцать лет! При всей своей огромной любви к родителям, при бесконечной любви и уважении к отцу, при всем своем неубиваемом оптимизме и легком отношении к жизни, задумываясь над обстоятельствами, в которых оказалась мама, Агата сильно сомневалась, что смогла бы вот так, как она – любить мужчину, преклоняться перед талантом и масштабом его личности и чувствовать себя счастливой просто потому, что он рядом, и ничего не ждать, не строить планы.

Не, точно не смогла бы. Хотя… Что мы можем знать о своих возможностях и скрытых духовных резервах: припечет жизнь, да хоть и любовью непростой, и сам себе удивляться устанешь. Но тринадцать лет…

Офигеть вообще-то. Кто-нибудь хотел бы тринадцать лет ждать возможности соединиться с любимым человеком? Ну, вот так.

Соболевский ушел из семьи в девяностом году, когда уже никакой партком, хренком, профсоюз и прочая лабудень не могли повлиять на его работу в клинике и никому даже в голову не пришло бы снять его с заведования и лишить всех регалий и наград. Но не в этом дело, не увольнения и порицания опасался все эти годы Влас Антонович. Он не хотел, да и не мог разрушить жизнь жены и причинить той такую боль.

Как-то однажды ночью, на даче у бабушки Киры, у Агаты с папой состоялся очень личный и какой-то исповедальный разговор. Все спали, а они остались вдвоем «дежурить» у камина, дожидаясь, когда тот догорит.