Утром десятого числа она простилась с родителями; отец благословил ее, мать дала последние наставления; потом настал черед слуг. Некоторые девушки плакали в голос, так что пану Соболевскому пришлось призвать их к порядку; но даже госпожа Анна расчувствовалась при расставании с дочерью, которую едва замечала прежде.

Так получилось, что рождение Мадленки едва не стоило ее матери жизни, и, быть может, поэтому, госпожа Анна жаловала рыжую егозу куда меньше остальных детей. Больше всего она гордилась Михалом, бывшим старше Мадленки на один год. Он, единственный из сыновей, дожил до отроческого возраста и со временем должен быть унаследовать отеческую вотчину, имение Каменки, и прилегающие к нему земли.

Это был длинноногий, как журавль, темнокудрый юноша с ломающимся голосом и намечающимися над верхней губой усиками, которыми он гордился чрезвычайно. В детстве он и Мадленка были не разлей вода, и поэтому он предложил проводить ее до развилки.

Только не задерживайся! — наказала ему мать. — Проводишь сестру и сразу же возвращайся.

Мадленка села в возок с матерью-настоятельницей и молодой застенчивой монашкой, невнятно представившейся как сестра Урсула.

Вещи будущей послушницы заняли еще две повозки, и Михал, увидев это, протяжно присвистнул.

Так как земли ненавистных крестоносцев находились совсем близко, караван на всякий случай сопровождало около десятка вооруженных слуг настоятельницы, да пан Соболевский выделил еще четверых человек для охраны. Мадленка вертела головой, ей все казалось непривычно и любопытно, и она даже толком не заметила, как тронулись с места.

От скрипучих колес вздымалась пыль, возницы понукали волов, лошади верховых фыркали.

Собаки в усадьбе, встревоженные непонятной суматохой, подняли лай, а одна, которую Мадленка особенно любила, бежала за возком, пока они не выехали на дорогу, но потом отстала и понуро побрела обратно. Михал на своем чалом коньке ехал со стороны Мадленки, развлекая ее разговором о всяких пустяках.

Они миновали первую развилку, затем вторую, а Михал и не думал возвращаться. Мадленка была в глубине души рада этому; больше всего она боялась того момента, когда брат поймет, что ему пора возвращаться, и она останется одна, совсем одна среди чужих и чуждых людей.

Она уже заметила, что мать-настоятельница и монахиня пристально изучают ее, так сказать, приглядываются к ней; и Мадленка не сумела бы объяснить почему, но в их. присутствии ей становилось почти что не по себе.

Сестра Урсула, совсем молодая — не старше двадцати, — безотчетно не нравилась ей; «подлиза», как ее определила про себя Мадленка, хоть и очень робкая и незаметная — или, может быть, она просто была запугана.