С детства формируется у людей привычка выдавать желаемое за действительное, а следовательно, жить не в реальности, а в иллюзиях, в которые ты к тому же в конце концов перестаешь верить.
В такой обстановке ложь не воспринимается как тяжелый грех, а становится обыденной частью жизни.
Но вот нашелся парень, воспитанный как все, но не сумевший солгать. Не из расчета, не из страха, а просто не смог преодолеть внутренний барьер. И раз хоть один такой человек есть, значит, все будет хорошо.
* * *Он возвращается. Сначала раздается осторожный, несмелый звонок в дверь, и не успеваю я удивиться, кто бы это мог быть, как слышу звяканье ключей. Да, у него есть ключи, я ведь не ходила к нему и не забирала его вещи. Он появляется на пороге, тень, темный силуэт, и я не включаю свет, боюсь видеть его лицо.
Он стоит, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, и я отступаю в глубь коридора, приглашая войти.
Я не знаю, что сказать. Хочу услышать проклятия и упреки за то, что не ходила к нему в тюрьму и поверила в его виновность, но он молчит. Я могу устроить скандал, что он разрушил мою жизнь и карьеру ради скромного шанса для Никиты, но это нельзя произносить вслух.
Проходим в комнату. Там горит торшер, в свете которого я вижу, что он совсем не изменился. Осунулся, побледнел, но и все. Он улыбается, я, кажется, плачу. Что-то надо сказать, например: «Главное, что Никита жив».
Я иду в кухню, ставлю чайник, достаю его кружку с парусником. Бросаю туда два кусочка сахара.
Он подходит, протягивает руку, и мы обнимаемся.
Я слышу, как стучит его сердце. Надо что-то сказать.
– Я сначала в ванную, – говорит он, – дай чистое полотенце.
Достаю его любимое, с красной полоской. Слышу, как шумит вода в душе, чайник готовится засвистеть.
Мы снова вместе. Его возьмут на прежнюю работу, а меня в должности никто не восстановит, я ведь ушла по собственному. И второй раз так высоко мне уже не взлететь. Так и буду трубить до пенсии в своем диспансере.
Такая уж судьба, но главное, что мужа освободили и Никита жив. И ничего не нужно говорить вслух."
