— Во времена, когда развлечения занимали мой ум чаще, нежели серьезные занятия, во время приступов раскаяния мне казалось, что жизнь моя являет собой непрерывное падение в бездну. Однако нет таких состояний тела и ума, кои бы не поддавались воздействию пищи. Моим любимым блюдом тогда была свежая скумбрия, приправленная ломтиками лимона и померанца; нежное мясо этой рыбы, полагаемое исключительно легким для пищеварения, смягчало мои терзания и вселяло надежду. Хотя, как мне кажется, дело тут не в рыбе, а в маринаде, обладавшем особыми вкусовыми ощущениями. То же мы можем сказать и об этих свиных языках, что кажутся нам столь вкусными благодаря приправам.

Поддержав предложенную Семакгюсом тему, Николя заметил, что в детстве ничто его так не утешало, как сухое печенье, намазанное соленым маслом. Когда он особенно остро ощущал свое сиротство, оно помогало ему сохранять бодрость духа.

Понимая, что друг его по-прежнему поглощен печальными мыслями, Семакгюс не стал продолжать разговор и расплатился по счету."

"Николя решил отправиться в Шатле и допросить госпожу Ренар. Он надеялся, что одиночество и мрачная тюремная обстановка сделали ее более сговорчивой.

А чтобы добиться истины, он, не питая иллюзий относительно сей женщины, решил выдать ложь за правду. По дороге он рассказал другу, как повела себя госпожа Ренар при виде закрытого простыней тела, выставленного в Мертвецкой. Она явно боялась увидеть кого-то другого, а когда обнаружила тело супруга, нежданная радость со всей силой вырвалась на волю. Сейчас он хотел убедить ее, что тот, кого она так боялась потерять, во всем признался; возможно, тогда она сама решит все рассказать. О, разумеется, он понимал, что подобный метод нельзя назвать честным, но когда на весы брошена жизнь Эме, он готов на все. Семакгюс посоветовал ему в случае удачи сказать правду, ибо Николя не хуже его знает, что отчаяние — плохой советчик, и узница может наложить не себя руки. Весьма чувствительный к подобным вопросам, Николя пообещал непременно последовать его совету.

Прибыв в Шатле и убедившись, что из Версаля никаких известий не поступало, они спустились в камеру госпожи Ренар. Та сидела на соломе, сжимая руками концы повязанной на груди косынки; при виде посетителей она, поджав губы, уставилась на них недобрым взглядом.

Окинув узницу внимательным взором, Николя оценил изменения, произошедшие с ней за время заточения. Хорошенькая в прошлом женщина, чья красота поддерживалась за счет пудры, притираний и прочих уловок, сейчас выглядела старой и жалкой, иначе говоря, такой же, как все те женщины, которых ему приходилось помещать в камеру на время расследования.

— Сударыня, надеюсь, вынужденное пребывание в сем пристанище побудит вас чистосердечно во всем признаться.