— Все равно не уйдём, — сказал он. — В конце концов, обряд — это лишь дань традициям… Сейчас я истоплю баню. И мы смоем дорожную пыль.
Дарья проводила его пристальным ловчим взглядом…
Следы обыска и присутствия чужаков были повсюду, а в бане не только мылись и парились, но и вовсе кто-то жил, оставив после себя консервные банки, окурки и прочий мусор, разбросанный всюду. Все это можно было вымести, отмыть и вычистить, но Ражный знал, что ощущение осквернения не исчезнет. Древесина, эта живая материя, как губка, впитывала в себя то самое свечение энергии, исходящей от людей и зримой лишь в полёте нетопыря. И если на открытом воздухе она быстро таяла, поглощаемая солнцем, то здесь проникала глубоко внутрь, накапливалась и потом могла незримо отравлять среду обитания. Или, напротив, облагораживать её, когда в дом входил человек с открытой душой и чистыми помыслами.
Люди, осквернившие стены, источали страх за собственную жизнь и, как следствие, ненависть к окружающему их пространству — все, что принято было считать мирским духом, ныне царящим повсюду…
Это относилось к области тончайших материй и чувств, давно утраченных в миру, и поэтому уже никто не мог толком объяснить, почему старые обычаи строго-настрого запрещают впускать в дом нищих, приносить что-то с кладбища, снимать и носить одежду с мертвецов или брать вещи с пожарища. Соседствующие и часто роднившиеся с араксами старообрядцы только поэтому не впускали в свои жилища чужих, не разрешали молиться на свои иконы и не давали посуды, чаще всего деревянной.
Избавиться от осквернения можно было лишь вытесав стены, сменив полы и потолки, или вообще сжечь постройку…
Ражный вернулся в отцовский дом, сел рядом с избранной и названой.
— Здесь нельзя оставаться на ночь, — проговорила она. — Твою вотчину превратили в западню."
"Солнце заканчивало свой очистительный дневной круг и теперь, пронизывая тучу огненным шаром, стремилось к далёкому горизонту. До захода оставалось четверть часа, и ещё можно было успеть на могилу отца…
Ражный молча взял Дарью за руку и вывел на тропу, петляющую вдоль реки. Дороги на кладбище не было, в последний путь покойных обычно носили на руках, однако под снежной порошей проглядывал свежий тракторный след. Оставалась надежда, что он отвернёт куда-нибудь в пойму, на старые заливные покосы — не отвернул и точно привёл к отцовской могиле.
Надгробного камня, когда-то привезённого из Валдайского Урочища, не было…
А значит, отец не мог уже дать своей живительной энергии, которая спасала в минуты крайнего ослабления.
— Вот я и осиротел, — сказал Ражный вслух. И в тот же миг ощутил, как резко сжалась рука избранной и названой.
