— Вот так, чтобы капель не было, но влажная. И ставим в теплое место.

— А как часто поливать? — деловито уточнила Настасья, явно прикидывая, как организовать работу.

— Каждые шесть-восемь часов ткань смачиваем заново, а зерно аккуратно перемешиваем, — я показал движение руками. — Не как тесто месить, а нежно, бережно. Перевернуть, чтобы нижние зерна наверх попали, верхние — вниз.

— А сколько дней так держать? — спросил Степан.

— Три-пять дней, — ответил я. — Всё зависит от температуры и самого зерна. Главное — следить за ростками.

— А как понять, что готово? — спросила Дарья, которая, кажется, всерьез заинтересовалась процессом.

Я улыбнулся:

— Когда росточки будут длиной примерно с ноготь мизинца, вот такие, — я показал пальцами расстояние около трех миллиметров. — Не больше! Если перерастут — солод будет горьким.

— А если недорастут? — не унималась любопытная Дарья.

— Тогда сладость не проявится, — я подмигнул девушке. — Как с человеком — недоспит, злой ходит, переспит — вялый. Всему своя мера нужна.

Настасья хмыкнула, оценив сравнение:

— А потом что? На солнце сушить?

— Можно и на солнце, если погода хорошая, — кивнул я. — Но лучше в печи. Только не в горячей! Температура должна быть такая, чтобы руку можно было держать и не обжечься.

— Это после того, как хлеб испекли, — понимающе кивнула пожилая женщина. — Когда жар спал.

— Верно! Градусов сорок-пятьдесят, не больше. Раскладываем пророщенную пшеницу тонким слоем и сушим часов шесть-восемь. Печь приоткрытой оставляем, чтобы влага выходила.

Степан внимательно слушал запоминая и изредка кивая сам себе.

— А как понять, что высох правильно? — задал он практичный вопрос.

— Правильно высушенное зерно хрустит на зубах, но не твердое, как камень, — объяснил я. — И запах… — я зажмурился, пытаясь подобрать слова. — Запах особенный. Сладковатый, хлебный, с ноткой… свежести, что ли.

— Как хлебная корка, только нежнее, — неожиданно вставила Дарья и тут же смутилась от всеобщего внимания.

А Настасья окинула её оценивающим взглядом, словно впервые увидела.

— Так, — я хлопнул в ладоши, возвращая внимание к делу. — Замачиваем зерно прямо сейчас. Через двенадцать часов, значит…

— К закату, — быстро подсчитал Степан.

— Верно, к закату промываем и заливаем снова. А утром, часов в восемь, уже выкладываем на проращивание.

— Я последнюю смену возьму, — вызвалась Настасья. — Всё равно встаю рано, хозяйство.

— А я ночью могу, — неожиданно сказал Степан. — Мне часто не спится.

Я благодарно кивнул:

— Отлично! Значит, так и порешим. Настасья с бабами первую смену берут, Степан — ночную, а утром я подключусь.

Пока мы говорили, работа уже кипела. Бабы, как заведенные, промывали и замачивали зерно, попутно обсуждая, кто и когда будет приходить проверять.