Петька аж чуть не задохнулся от такого напора, уставившись на меня растерянными глазами.
— Егор Андреевич, дак я ж люблю её, — пробормотал он, опуская взгляд.
— Вот и люби, — сбавил я тон, видя его смущение. — И не только словами. Делом покажи. Понимаешь?
Петька на пару секунд завис, переваривая услышанное. Его лицо словно застыло, а потом что-то в нём дрогнуло. Он медленно кивнул и, буркнув: «Понял, барин», — развернулся и пошёл к своей избе, где его ждала жена с младенцем.
Я проводил его взглядом, думая о том, как непросто меняются вековые привычки. Для него забота о жене — это странность, блажь барская. А для меня… Для меня это естественно. Ещё одна пропасть между нами, ещё одно напоминание о том, насколько я здесь чужой."
"Вернувшись домой, я едва осилил завтрак. Машка хлопотала вокруг, подкладывая то одно, то другое, но глаза мои слипались. Усталость навалилась каменной плитой.
— Спать тебе надо, Егорушка, — мягко сказала она, забирая из моих рук почти полную миску. — Ночь-то не спал совсем.
Я не стал спорить. Машка проводила меня до кровати, помогла раздеться и, присев рядом, начала тихонько перебирать мои волосы. Её прикосновения были нежными, успокаивающими. Она что-то тихо напевала — не песню даже, а какой-то мотив без слов, убаюкивающий, древний как сама земля. Я уснул буквально за считанные секунды — только подушки коснулся, и провалился в темноту.
Разбудил меня крик и ругань чуть ли не под самым окном. Женские голоса, звонкие и рассерженные, перебивали друг друга, как сороки.
— … говорю тебе, отжимать надо!
— А барин велел мокрой делать!
— Да что ты понимаешь, девка! Не так барин говорил…
А потом сразу же зычный возглас Машки перекрыл перебранку:
— А-ну цыц! Барин спят, а вы тут балаган устроили! — В её голосе звенела такая сталь, что спорщицы мгновенно притихли.
Я потянулся, разминая затёкшие плечи. Судя по солнцу, стоявшему уже высоко, проспал я часа четыре, не меньше. Голова прояснилась, и даже появились силы разобраться с очередным конфликтом. Одевшись, я вышел на крыльцо.
Во дворе открылась занятная картина: Настасья, уперев руки в бока, а напротив неё — молодая Дарья с мокрой тряпкой в руках. Обе раскраснелись от спора, и Машка между ними была как арбитр на ристалище.
— Что за шум? — спросил я, спускаясь с крыльца.
Женщины разом обернулись. Дарья смутилась, а Настасья выступила вперёд.
— Да вот, барин, солод увлажняем, как вы велели, — начала она, бросая победный взгляд на соперницу. — А эта молодая да глупая норовит всё залить, как болото сделать. Я ей толкую, что тряпку нужно хорошо отжать, а она…
— А, барин, сказал, чтоб хорошо была мокрая! — перебила Дарья, вскинув голову. — Я так и делаю!
Я прокашлялся, пряча улыбку.
