В девятом англичанка поставила ей четверку в году, и она возненавидела Илью, у которого по всем предметам были пятерки, и даже попыталась организовать травлю — считала его заучманом и подлизой, хотя это вообще не про него. В будущем он видел себя офицером, много читал про белогвардейцев, и для него слово «честь» не было пустым звуком.
Спрятавшись за спиной Сашки Гайчук, то есть Гаечки, я нарисовал в учебнике ручкой ядерный взрыв, а ниже написал: «25. 07. 2025. No future».
Потом была перемена, и дети затроллили Желткову. Она попыталась сбежать с урока, но Заславский держал дверь, а Кабанов с нашим извечным хохмачом Дэном Памфиловым за руки тащили ее за парту в среднем ряду, где Любка всегда сидела одна.
— Здесь мы наблюдаем трагедию маленького серого человека, — декламировал Петька Райко, покачивая тощей ногой в настоящей фирменной кроссовке. — После того, как отправила мне письмо с признанием в любви, надеюсь, наша Желткова с жизнью не расстанется.
Любка вырывалась, но силы были неравны. Я поглядывал на учительницу, но она делала вид, что не замечает безобразия — молодая и пугливая, боялась настроить против себя лидеров класса. В предыдущей реальности этого эпизода не было. Или я его просто не помнил, потому что над Желтковой издевались постоянно, и это казалось мне нормальным.
В этой я ничего терпеть не намерен. В том числе — отвратительные зрелища, а по отвратительности оно было, как если бы живодеры издевались над котенком. Потому я поднялся, громко и многоэтажно выматерился. Это было так неожиданно, что парни отпустили Желткову. Все, в том числе учительница, посмотрели на меня. Любка, рыдая, выбежала за дверь.
— Вера Ивановна, а Мартынов матерится! — пожаловалась Баранова.
Вера Ивановна подвисла, не зная, что делать: вроде как меня надо наказать, но я пресек травлю Желтковой, и это как бы умножает мою провинность на ноль. К тому же учительница симпатизировала нам с Илюхой.
— На фига вы это делаете? — спросил я у одноклассников.
— Точно влюбился, — заключила Семеняк.
— Вам нравится, как она плачет? — обратился я к парням. — Мне — нет. Не переношу женские слезы. Объясните мне, зачем вы мучаете человека? Это смешно? Нет. Вы показываете, что сильнее и круче нее? Так все это и без того знают.
Думал, нападки продолжатся, и придется отбиваться, но нет. То ли до них и правда что-то дошло, то ли во мне сейчас что-то было такое, что говорило: не связывайтесь с этим ненормальным. Мой единственный друг Илья пожал мою руку и шепнул:
— Правильно. А я побоялся, — добавил он с сожалением.
Подумалось, что мне не нужен этот цирк с конями. Не собираюсь с ними еще три года штаны просиживать. Оставшиеся бы семь дней дотерпеть.
На литературе Вера Ивановна вызвала меня — в классе захихикали.
