У нас там тоже народ без дела не сидел. Я не про работу в моём батальоне. Немцы несколько раз пытались атаковать со стороны села Нарочь подразделениями уцелевшего полка 253-й пехотной дивизии. Они атаковали, мы контратаковали. В результате отодвинули линию обороны на запад до деревни Черёвки. Сапёры минировали дорогу, идущую с севера, вдоль восточного берега озера Мядель, устраивали на ней мощные завалы, тоже минированные, чтобы предотвратить удар с этого направления.

Утро 8 июля принесло три новости: одну хорошую, одну не очень хорошую, а третью и вовсе плохую. Хорошая заключалась в том, что к нам, в Мядель, перебрасываютсяподкрепления. Пока подошёл только один сводный полк, но в течение дня ожидается ещё столько же.

Вторая гласила, что ошмётки 253-й пехотной дивизии немцев отводились в тыл, а вместо неё подошла свеженькая 12-я пехотная дивизия. Ещё полная энтузиазма после расправ над разрозненными группами красноармейцев, ловлей которых они были заняты в Литве.

Плохая касалась того, что 100-я дивизия, державшая оборону возле Шарковщины, не выдержала совместного удара двух дивизий немцев, одна из которых была эсэсовской моторизованной, и открыла фашистам путь по левому берегу Ди́сны к Западной Двине. Обхода с востока нам пока опасаться не следует, поскольку южнее её подпирает 161-я стрелковая, но теперь натиск 36-й пехотной дивизии на Глубокое может усилиться ещё и подразделениями 121-й пехотной, шедшей на Шарковщину с запада и теперь повернувшей на юг.

От «родного» 38-го корпуса мы уже оторвались километров на восемьдесят, и нас, по слухам, вроде бы, передали в подчинение 11-й армии, которой поручена оборона в районе Полоцка. А заодно придали бригаде статус «отдельная». Точно не скажу: из штаба бригады мне об этих пертурбациях ещё не доложили. Шутка.

Не доложили, но приказ передали: в полдень начинаем перебазирование в район населённого пункта Глубокое. Позиции западнее Мяделя оставляем одному из сводных полков, а сами уходим сначала на восток к Докщицам, а от них движемся на Глубокое."

"С тех пор, как я оказался в 1941 году, марши вызывают у меня душевный трепет. А всё из-за того, что у меня нет уверенности в том, что старая (не устаревшая, а именно старая по возрасту) техника дойдёт до точки назначения. Ведь ту САУ, у которой на предыдущем марше полетел фрикцион, нам так и пришлось бросить. Техники, конечно, молодцы: два дня трудились, чтобы ободрать вставшую намертво боевую машину на запчасти, топливо слили досуха, боезапас выгребли подчистую. А потом ещё и гранату в ствол орудия забросили, чтобы немцам не досталось. Но подобные небоевые потери лично для меня — нож в сердце.